Я снял руку с кобуры и тяжелыми глазами посмотрел на ошеломленных атаманов — Лариона Загороднего, Гонту-Лютого, Дениса Гупала, Голика-Железняка. Что они скажут? У меня самого от услышанного так пересохла гласница, что я не мог говорить.
Коренастый, большеголовый Гонта-Февраль первым прокашлялся в кулак (видно, ему тоже пересохло в горле) и вещал хриплым, но ровным рассудительным голосом:
— Благодарим вас, господин полковник, за изведомление. Я непременно его перескажу своим старшинам и казакам, но отдам это дело на усмотрение каждого. Мы и без ваших повелений никого силой не держим в лесу. Что касается меня лично, то я буду действовать в соответствии с теми обстоятельствами, которые сложатся в моем отряде.
Полковник Манжула деликатно кивнул и посмотрел на Загороднего.
Ларион Загородний вышел вперед, припадая на левую ногу (после тяжелого ранения зостался хромым), нервно подергал себя за черную бороду. Бледный, аж зеленый (еще на фронте отравился во время газовой атаки), но зато глаза его смеялись даже в гневе, — Ларион огрызнулся:
— Надо было нам сразу сказать, что надежды на заграницу нет, что наша армия только кормит польских вшей. Тогда бы мы действовали по-другому. А что теперь? Поживем — посмотрим.
— Разумеется, — сказал Манжула, переводя взгляд на Гупала.
Денис Гупало почесал на голове корешок своей пиваршинной сельди и хныкнул:
— Здоровые были! Сейчас все брошу и пойду домой.
Худой, как лестница, Мефодий Голик-Железняк выругался:
— У наших урядников, костиль им в гузно, семь пятниц в неделю! — До войны Мефодий работал на чугунке[31], так что в сердитой болтовне часто вспоминал «костиля». — Пусть еще порассуждают до осени, а там оно покажет, кому за границу, а кому под юбку.
Я облегченно вздохнул. На душе было черно, но единодушие атаманов согрело и ободрило. Когда полковник Манжула взглянул на меня, я сказал по панибратскому тону:
— Передайте поздравления генералу Тютюннику. Надеюсь, это не его макоцветная идея распустить отряды?
Мой вопрос Манжула оставил без ответа. Но он, кажется, придерживался того же мнения, что и Голик-Железняк — о семи пятницах в неделю. Поэтому выслушал нас на удивление спокойно и сдержанно, без отой презрения, с которой зарубежные посланники кормили нас сказками о лозунге. Теперь на тот лозунг — долгожданный сигнал ко всеобщему восстанию — уже не зостался и крупицы надежды.
Но летом оно провестилось. Без самолетов, без мертвых петель в небе, без церковных колоколов и без сигнальных ракет. Докатилось, как он годится, тихо и тайно.
Однако до лета еще нужно было дожить.