— Они ночью пришли в дом бабы Марии, у которой я квартирую. Который постучал в окно, сказал, что он из отряда Чёрного Ворона. Баба Мария колебалась, а я попросила ее открыть. От одного твоего имени я дурачусь, поэтому и не думала об осмотрительности. Надеялась что-нибудь услышать о тебе…
— Я люблю тебя, — сказал он.
— В дом их зашло трое, и как только я увидела эти приплюснутые морды — «жрать давай!» — сразу поняла, кто они. Да было поздно. Бабу Марию они заперли в амбаре, а тогда набросились на меня…
Она примолкла, та, собравшись на силе, продолжила:
— Может, ты этого не знаешь, но взрослую женщину или девушку изнасиловать нелегко. Одному совершенно невозможно, пока она при силе и при памяти. А у меня вдруг где-то взялась такая сила… Я кусалась, отбивалась руками и ногами, царапалась так, что на их физиономиях зостались кровавые полосы. И они бы мне ничего не сделали, если бы один кацапчук — миршавое такое, с красным родимым пятном на полщёки — не забил мне в головокку. На столе стояла макитра с макогоном, баба Мария наготовила, потому что втородни как раз было Маковея, и тот мерзавец ухватил макогона… — «я тёбёт щас это дышло задвину…» — и ударил меня сзади по голове…
Ворон слушал её с какой-то отрешённостью, словно произошло то не с ней, а с кем-то другим, далеко и давно, хотя краем сознания употребил: на Маковея… Спектакль на сахароварне состоялся после того… Тина стремилась к мести… Красное пятно на полщёки…
Он положил ее, завернутую в бэкэшу, на солому, слепо, на ощупь стал искать кисет и, когда нашел, долго скручивал сигарету, рассыпая табак непослушными пальцами. В стодоле совсем стемнело.
— Я должна была тебе это рассказать.
Огонёк спички осветил его застывшее, аж каменное лицо.
— Облегчало? — спросил он.
— Да.
— То и хорошо.
Он жадно затягивался крутым дымом бакуна, и с каждой затяжкой огонёк сигареты выхватывал из тьмы его каминное, с глыбастой бородой лицо. Наконец докурил и, не зная, куда девать окурка в таком воспламеняющемся месте, сдушил его пальцами.
— Ты будешь брезговать мной? — спросила она.
— Не смей такого говорить. Никогда не смей, слышишь?
— Я не хочу, чтобы ты меня терпел… из жалости.
— Перестань, а то я…
— А то что?
— А то возьму дубка и предоставляю по сраке.
— Предоставляй, предоставляй!
Ворон раскрепощал на Тени бекешу, перевернул её на живот сраченем вверх, но, не имея под рукой дубка, наказал иначе.
— Сладкая епитимья, — с тамованной радостью вещала Тина, когда он уже сел и заходился скручивать новую сигарету.
Лошадь в своем углу на этот раз аж форкнула.
— Он что — нас подслушивает? — спросила Тина.
— Кто? — не понял Ворон.
— Мудей.
Он, тугодум, от удивления не знал, что сказать.
— Откуда ты знаешь, как зовут мою лошадь?
— Я о тебе знаю все.
Господи, кажется так оно и было. «Я всегда шла по твоему следу. Разве ты не понял?» Понял, моя птичка.
— А что это значит — Мудей? — спросила она.
— Не знаю, — пожал плечами Ворон. — Это, должно быть, что-то по-лошадиному, он же тебе не объяснит. Но он мне нравится.
Он прижег сигарету, и теперь его лицо, на мгновение освещенное огоньком, показалось даже веселым.
— Я когда-то тоже курила, — похвасталась Тина. — Как училась в Уманском училище, мы с девушками курили даже махорку, чтобы перебить голод. Ты знаешь, что табак перебивает голод?
— А ты знаешь, что зимой падает снег — подкусил ее Ворон.
— Ох, какая же я дура, совсем забыла! Я же принесла тебе ужин. А ты мне так вскружил голову, что все как запахало.
Она быстро налапала в темноте кофтину, натянула ее через голову и, метнувшись где-то к порогу, принесла котомку. Выложила перед Вороном жареную курицу, полпаляницы, журавль[34] водки, не забыла и михайлика и солонку.
Он наполнил михайлика, подал Тени.
— Согрейся немного. Чтобы дома не сокрушались.
Отпив глоточек, она долго ловила ртом воздух, пока не отщипнула шкуриночку хлеба.
— Нет, так дело не пойдет, ану приводись, — он одырвал и подал ей лакомое окорочко.
— У меня Пасхальный пост, — отказалась Тина.
— Вон как. Тогда извиняй. Наш лесной режим поста не предусматривает.
Ворон наполнил михайлика за венцами, — за тебя, моя птичка, — и выпил до дна.
Отрывая курятину большими кусками, он щедро ее присаливал и ел так вкусно, что лещало за ушами. Ворон соскучился по хорошей еде, а что уж говорить о еде из женских рук, да еще из рук любимой, которая сейчас сидела рядом и не сводила с него глаз. Пока он ел, Тина не потревожила его ни одним словом, словно Ворон справлял какой-то священный ритуал, требовавший тишины и незаурядной сосредоточенности. Затем она подала ему ружейник, Ворон, смочив его водкой, тщательно вытер губы и руки.
— Спасибо тебе, моя птичка.
— Я такая пьяная, — прошептала Тина.
— Ты у меня доигрываешься.
— Снова возьмешь дубка?
— Возьму добрую палку.
Ворон встал, отошёл в угол к Мудею, попорпался в седельной сакве и вернулся в их кубельце.
— Я для тебя припас подарок, — сказал он. — Это тебе роса за ту шапку.
Она взяла из его рук небольшое, приятное на ощупь пуделко, открыла его, а Ворон тем временем чертил спичкой.
— Ах!!