На золотом перстне лазурно вспыхнул бриллиант, величиной с горошину, длиннющий которого росой блестели такие же, только более мелкие, камешки. Спичка догорела до пальцев, пока Тина спросила:
— Где ты взял такое чудо?
— Не бойся, не украл.
В прошлом году на станции Фундуклеевка они перестрели поезд Ростов — Киев, где в одном из вагонов некое чекистское цабе везло целый сундук награбленного золота и драгоценных камней.
— Куда же я облеку отаку красоту? — не могла прийти в себя Тина.
— Ты еще не такое заслужила. Примеряй.
— На какой палец?
— А на какой облекают венчальный перстень?
— Как раз, — сказала она. — Именно на него он и пришелся.
— Вот видишь? Я знал, что его сделали для тебя.
— Слушай… — голос ее привязал. — А может, это твое отклинное? Тогда я не возьму его.
— Ну что ты? Наоборот… По крайней мере…
Он едва не сказал: «По крайней мере за этот перстень тебя переведут через границу, моя птичко».
— Мы теперь будем видеться чаще? — спросила она.
— Верно.
— Скоро Пасха. Я тебе принесу ужин, как к крестному отцу.
— Нет, моя птичка, — сказал он. — На Пасху меня здесь не будет.
— Почему?
— Не спрашивай и не сердись. Так треба.
Он даже сам себе не сказал бы вслух, что следующей ночью отправляется в путь — с насиженных лебединских мест они переходят ближе к Чёрному лесу и Холодному Яру, туда, где его уже заждались атаманы Загородний, Гупало, Голик-Зализняк.
— Когда же мы встретимся? — спросила она растерянно.
— Когда смогу — дам знать. Я люблю тебя, моя птичка.
Он снова закурил. В стодоле зависла напряженная тишина.
А потом ее всколыхнуло глухое, протяженное «пу-гу!».
То ли сыч прилетел и всевся на стрессе, то ли, может, то кричала несчастная Лящева душа.
Однажды ночью к ним снова прибился Черт — Веремеев адъютант, имевший круглое совиное лицо и такой же, как у совы, закандзюбленный нос. Он подошел к колыбели, слегка коснулся ее, заглянул на ребенка, аж неладное сделалось Ганнуси — не зурочит ли своим булькатым глазом? — потом достал кисет, в котором вместо табака звенели несколько золотых пятерок, потрусил им над колыбелью и положил около ребенка.
— Мальчик или девочка? — спросил Черт.
— Мальчик, — рассказала Аннушка.
— А как назвали?
— Отец назовет.
— Правильно, — согласился Черт.
Он сказал, что для того и пришел, лишь бы они не теряли надежду, и, выпив рюмку и подужинав, рассказал такую причудливую историю, что Аннушка с матерью не спали всю ночь. Начал, окаянный, над тем, что Веремия недавно расстреляли в черкасском допре, но постойте, мои дорогенькие, не падайте духом, потому что и здесь все вернулось наизнанку.
— У Веремия же были карманные часы на цепочке, помните? — спросил Черт, и Аннушка с матерью, ещё не зная, к чему он клонит, робко переглянулись и кивнули: был.
— Серебряный, — сказала Аннушка. — Веремий с ним ещё с тои войны пришёл и очень глядел, говорил, что эти часы приносят ему удачу.
— Что приносит, то приносит, — подтакнул Черт. — Я же вот к тому и веду, что в том часах спрятана какая-то сила.
— Он же непростой, — сказала Аннушка. — Там на крышечке надпись есть: «Веремиевы за отвагу».
— Да-да, за отвагу, — кивнул Черт закандзюбленым носом. — Веремий никогда не был хвастливым, а тут мне как-то прохватился, мол, еще как служил он в конно-пушечном дивизионе, наградил его этими серебряными часами сам полковник Алмазов. С тех пор, говорит, это мой оберег. Но я не о том. Я о силе его. Так вот как схватили Веремия и доставили к черкасскому допру, то бросили его в камеру вместе с вуркаганами.
А там один ловкий воришка умудрился своровать в него часов. Нет, лгу, — сам себя перебил Черт. — Веремий закметил, что тот вытащил у него волчок, но вместо того, чтобы оторвать краю руку краю, — вы же знаете, что Веремий это может, — придурился, что ничего не заметил и смолчал. А знаете чего?
Аннушка с матерью несмысловато смотрели на Черта, который своими глупыми переспросами тянул из них жилы.
— Нет? Не знаете? — радовался чему-нибудь Черт. — Тогда слушайте. Прошел какой-то там час, аж заходят в камеру конвойники. «Кто вздесь Веремий? — спрашивают. — На выход!» Все молчат. «Кто сдесь Веремий? Или вам шомполами уши прачистите?» Молчок.
Тогда Веремий подходит к вурке да и говорит: «Выходи, Веремию, потому что из-за тебя нам здесь всем достанется». Конвойники его поразу хап и — на допрос. Может, ворюга еще был бы как-то отврался, да нашли же у него тех именных часов, не захотели и слушать никаких одногодок, расстреляли. А Веремий за каким-то там вместе, как переводили их, бежал. За вурками не столько надзирают, сколько за политическими.
— Если бы сбежал, то отозвался бы, — тихо молвила мать.
— Э, по-вашему это так просто: взял да и отозвался. — Черт почесал своего закандзюбленого носа. — Не то время.
— И чего бы они приезжали к нам, если бы знали, что Веремия расстрелян? — спросила Аннушку.
— А что, снова приезжали? — удивился Черт.
— Дышать уже не дают, — сказала Аннушка. — Записали меня в ответчики[35].
— Слушай, давай хоть тебя с ребенком спрячем, — Черт показал совиными глазами на колыбель.