— Куда? В лес, в землянку с оцим писклям?
— Чего же в землянку? У нас есть надежные люди на хуторах.
— Нет, — сказала Аннушка. — Еще немного подождем. Может они только пугают.
— Может, — согласился Черт. — Думаю, что пока они его не найдут, то и тебя с ребенком не тронут. Где им найти приманку получше для Веремия? Но знай: нам есть, где тебя спрятать. Будешь в тепле и накормлена.
— До каких пор?
— Пока все перемелется.
— Мне кажется, что оно не перемелется уже никогда.
— Все проходит, — сказал Черт. — Пройдет и это.
Он встал и стал прощаться.
Все проходит, вертится-веется, да потом на круг свой возвращается, думал сквозь сон дряхлый ворон, ночевавший в рассосе петровчаной груши, тоже такой дрянной, что сеей весной лишь кое-где исключила завязь. Ворон на волнке проснулся, когда репнула сенешная дверь и из избы вышел вайловатый мужчина, — даже в темноте легко было распознать его сучковатого носа. Черт сел на лошадь и отправился в ночь, а ворон, прищурив глаза, снова подпустил к себе полусон-полумарение, потому что какой мог быть глубокий сон в его лета?
Он прожил заледва не триста лет, и это был счастливый редкий случай, потому что, если природа и подарила им, воронам, такое долголетие, на самом деле мало кто дотягивал и до ста. Большинство погибало ещё в молодости от голода и холода, от болезней, присно преследовавших воронье племя. Особенно же недуги приставали к их ногам, которые часто подводили, — выходило так, что когда тебе даны крылья, то ног и не надо; а какой-то зимой линул дождь, потом неожиданно ударили морозы и наледью сковали воронам мокрые крылья так, что они не могли летать и дыбили по земле немощными ногами, пока их не переловили лысы. Ворон тогда спасся, спрятавшись в пустую лисью нору, его не нашли, так как никто же не ищет добра у себя под носом.
Так вот и в этом крае: сколько ворон себя помнит, сюда лезут да и лезут какие-то заволоки, а люди здешние вынуждены покидать дома и идти в лес, чтобы оборонять свой край; приплентачи же сунут и сунут тучами — идут пеше, едут на лошадях, на телегах, даже придумали такие железные полозы, которыми бегут целые избы, напичканные людом, еще и курит над теми избами.
Двести лет тому назад их не было, но коилось здесь то же самое, думал ворон, везде царили приблуды, здешние храбрецы святили в лесах ножи, теперь они вновь обьявились, ибо все возвращает на круг свой и ничего нового нет под солнцем; люди склонны совершать зло, и, сколько ворон себя помнит, то зло брало гору; люди — причудливые создания, они постоянно убивают друг друга, в то время как вороны и коготком не тронут живого существа, вот и он, черный ворон, даже при злейшей голодне не задрал ни воробья, ни мельчайшего мышонка.
Дохлятину, стерва, падло — да, ел, даже выклевывал глаза из трупов, потому что их все равно не поднять и не оживить. Смерть есть смерть, думал ворон. Где-то и моя прохаживается уже недалечко.
И вот, наконец-то! Ждали-выглядели и все-таки деждались.
Это был еще не лозунг, но его время подоспело. Из-за границы прибыли два эмиссара Юрка Тютюнника, которые начали подготовку к всеобщему восстанию. Произошло это тогда, когда мы, как никогда, колебались, потерпали от переутомления, а то и острых споров.
Хотя летом 1922-го мы еще так давали коммуне, что из нее сыпались опилки. Чихвостили продотряды, чреобыкновку, милицию, чоновцев, сотрясали красные учреждения, колошматили всевозможных активистов, боявшихся нашего духа, десятой дорогой обходили леса, добачивая мстителя в каждом дереве и кустику. Порой казалось, что к нам вернулось рвение, по которому повстанчество горело в своем зачине; крестьяне вновь стали поглядывать в нашу сторону, ведь после длительного голода приближалась жатва, на которую оккупант уже разинул ненасытную пельку. Никому не хотелось отдавать своё, приобретённое тяжким трудом, и — причуда — Лариону Загороднему даже жиды начали подсоблять в Златополе, правда, просили атамана выдать им письменную благодарность с трёхзубовой печатью от высшего партизанского командования, на что Загородний спрашивал их со своей неизменной улыбкой: «А какого же вам ещё надо командование, выше меня самого?» — «Если бы ваша ласка, господин атаман, то от отого, сидящий в Тарнове», — говорили всезнающие жиды. «Хорошо, — соглашался Загородний, пряча кожаного мешочка с николаевками в карман чумарки. — Я передам генералу Тютюнникову, будет вам и благодарность, и печать. От самого Петлюры».
Однако, я же говорю, не все так гладко было в наших рядах: все знали, что послеуборочная пора лучшая для широкого выступления, да как его быть — каждый трактовал по-своему, атаманы колебались, какая тут тактика лепша. В том споре избили горшки Гупало и Загородний: Денис говорил, что надо временно затаиться и не трогать красных, лишь бы не подставлять крестьян под расправу, а Ларион, напротив, считал, что именно наступила пора духопелить продотряды и прочую красную сволочь.
И еще бы ничего, если бы ссорились только за то, как воевать, а то же Гупало сгорячу возьми да и ляпни в Загороднее: