Ребята, чтобы не заляпать такую красивую машину кровью, вытащили из нее упавшего в обморок Гальперовича и еще двух полупавших чекистов и утащили в лесочек. Вурдалака, усевшись рядом с водителем, приказал правовать за ними.
По правде сказать, я только здесь, в перелеске, узнал, кто попал в наши сети. Когда просмотрел их документы, сердце мое спело.
Гальперович, немного оправившись, попросил меня отойти в сторону поговорить лицом к лицу.
— Вы — Чьерной Ворон?
— Белых воронов не бывает, — объяснил я ему.
Яша Гальперович нервно кивнул, даже попытался улыбнуться. Потом, натужно глотая воздух, прошамкотал:
— Маих папутчикал следует немедленно ликвидировать. Тагда я, как накольник уезднаво ББ, вкуса вам пригадится.
— Интересно, — сказал я. — Чем же?
— Для сваих придучу версию, как я чудом вырвался из бандитских кахтей. А патом, немного спустя, вкуса передавать вам через связных глазений трудную информацию.
— Например? — подал я надежду Яши.
— Например, гдзё и кагда на вас гатовится аблава. Или кто среди ваших людей представляется нашим агентом.
Меня поразила его глупость. Наверное, страх потумил Гальперовичу мозги, потому что он пл ерунду. Я сказал:
— Для начала ты сам сликвидируешь своих. Зарубишь их саблей.
— А можно с револьвера? — облизал он сухие губы.
— Нет, не надо пугать воробьев. Ты их зарубишь.
— Я, знаете, не кавалерист, не умей арудовать саблэй.
— А ты бей тупым боком, — посоветовал я. — Между уха. Как кроликов.
— Тагда паставтье всех траих рядишком спиной ка мнэ.
Мы подошли к чекистам, дрожащим в окружении моих ребят, и я велел им стать строчкой друг возле друга.
— Страчивать вас напросился таварищ Гальперович, — сказал я, подавая ему саблю. — Повернитесь к нему спиной и станьте на колени.
— Иуда, — процедил рыжий вырлоглазый «бебех», похоже, что выкрест, но первым вернулся и встал на колени. Он знал, что так легче умирать, поэтому еще и нагнул голову. То же сделали и другие — молча, с каким-то вызывным повиновением.
Этого вырлоглазого Гальперович, конечно же, и рубонул первым. Однако ударил не тупым боком, а острым, и я подумал, что саблю он держит не в первый раз. Рубил не по шее — по темью. Жертвы без единого звука падали ничком с расколотыми черепами, красная похлебка брызгала Яши на сапоги и галифе.
Главный черкасский «бебех» посмотрел на меня с псячей преданностью и чувством выполненного долга: В то же время, в конце концов, в конце 2008 года, в 2000 году, в 2000 году, в 2000 году, в 2000 году — в 2000 году.
— Ну как?
— Иуда, он и есть иуда, — вздохнул я. — Не хочу о тебя даже сажаю поганить. Повесить его.
Он упал на колени, умолял его выслушать, что-то лепетал о «секретном сотрудничестве», а затем загреб пятерней горстью земли, смешанной с кровью и мозгом его «таварищей», запихнул в рот и начал жевать.
— Но верите? Клянусь вам… Я готов сёмлю грызть!
— Она не твоя, — сказал Вовкулака.
Яша Гальперович так заелся постигнутой землей, размазав ее по всему писку, что мне стало мерзко. Несосветенная мара вылупила ко мне большие, словно куриные яйца, баньки, лепетала какую-то бессмыслицу, а потом ухватила меня за сапог и пришлась к нему своими окровавленными губами.
Я махнул ребятам, чтобы не медлили. А мои ребята поленились сделать это урочисто, свесив с крепкой ветви кругленькую петлю. Они нагнули молодую берёзу, привязали за шею Яшу Гальперовича его же паском почти к вершочку и отпустили. Гибкое деревце не выровнялось, лишень шарпнулось вверх и загорелось так, что Яша время от времени доставал ногами земли, но, метляя ими, только отталкивался вверх и болтался на бедной берегу, словно бы потороча.
Сожалею было оставлять в лесочке «пирса», однако ехать по битым путям нам не годилось, а для леса этот тарантас не подходил.
В лепшие времена он бы нам понадобился, чернолесский атаман Филипп Хмара такую машину когда-то запрягал лошадьми и катал девушек, но то же Облако, он даже выпускал собственные деньги в своей округе — ходили в его Цветной и по другим деревням только такие кредитки Временного правительства, на которых стояла печать-трезубая и подпись «Облако». Нам, серым, сейчас было не до того. Мы только забрали из машины ящик гранат «мильса», пулемет «шоша», взяли также ящик доброго вина с печеной поросятиной и паляницей. Разжились ещё на два новеньких парабеллума, три револьвера «штаер» и уже упомянут немецкий «кобольд», но эту игрушку трудно назвать трофеем, потому что она годилась разве что для дам и самоубийц. Меня больше порадовал планшет Гальперовича.
Ребята побросали мертвяков обратно в машину, даже Яшу Гальперовича отцепили из березы и положили туда, где взяли. Нацедив из бака бензина, облили трупы и выкатили «пирса» на дорогу — с огнём в лесочку не забавлялись, так как ещё покойный Василий Чучупака постановил давать по двадцать шомполей «на голое тело» каждому, кто погубит хотя бы одно дерево. Лишь здесь, на дороге, Вовкулака, закурив сигарочку, бросил спичку на мокрого Яшу.
— Обсохни, стерва!
Мы уже были даль, когда рванул бензобак и над «пирсом» закурил черный дым.