Вурдалака послушал, пошевелил мозгами, а тогда, глядя на Ярка, уже доминавшего опустевшую сиську, достал из кармана две золотые монеты, которые забрал у Гоцмана, и положил на стол. Это чтобы у мамочки молочко не пропадало, стыдливо сказал Вовкулака, а ты, обратился он к хозяину, иди за мной. На опушке леса, где стояла его кобыла Тася (эта красавица заменила Вовкулацы убитого румака), он вытащил из седельной саквы галифе и отдал Прокопковому шурину. Не переживай, я вернусь, заверил его на прощание.
Они так и поехали бы через лес на Телепино, Пастырское, но тут на траве Вовкулака заметил шелуху от тыквенных семечек — приблуды, видно, проголодались, что тут же заходились лузать зернышки, и так как они были пешие и голодные, то дальше как за версту не зашли — остановились патратные добычи.
А тропа туда — вот она, что не шаг, то и тыквенная шелуха. Вурдалака, Ходя и Бегу двинулись следом и за версту-полтора услышали на нос дымок от костра. Спешившись, подкрались поближе, а там у ручья сидит трое обшарпанных, с приплюснутыми мордами, варят в котелке какое-нибудь вариво, да какое ж, курицу или петуха, конечно, доваривают, не ведая, что ту птицу не им придется есть.
Казаки спокойно так к ним подошли, поздоровались, как к своим, не хватаясь за оружие, и хоть те не обрадовались встрече, но молча, даже ретиво смотрели на трех богатырей — клыкастого Илью Муромца, кругловидого Алешу Поповича и косоглазого Добрыню Никитича, потому что чего против них были достойны эти трое приблуд — Тюха, Матюха и Ванька Долубай. В другой раз Илья Муромец даже не взглянул бы в их сторону, а тут у него тенькнуло сердце, когда угледел на щеке одного ободранца большое родимое пятно свекловичного цвета, и Муромец-Вовкулака обратился к нему весело: здравие, мы с тобой виделись в Лебедине, помнишь? — а тот Тюха или, может, Матюха, если не Ванька Долубай, засмеялся к Муромцу, мол, да-да, может быть, «прошлым летом мы там потерей гуляли на Маковея», тогда Вовкулака моргнул Ходи и Бижу, они их моментально обезоружили, повалили на землю и так «защекотали», что друзяки, спихивая вину друг на друга, выказали все до граммины.
После этого «дайошей» было кастрировано — Вовкулака собственноручно вычистил их, как кабанчиков, только кабанчики после того живут и наращивают сало, а эти повздыхали сразу.
— А я тем временем бегу… — снова воткнул своего носа Бегу, но Вовкулака грохнул на него:
— Цить! Цит мне, потому что я тебе сейчас как побегу, то не будешь знать, в какой конец бежать!
И сам же доказал дальше. Пока они воспитывали «дайошей», в котле как раз и петух вкипел, тогда Волкулака, Ходя и Бегу хорошенько вымыли в ручье руки и укутали того петуха, «хальос кукулику», — прихваливал Ходя, перемалывая зубами кости, а потом набросился на тыквенные семечки, отнятые у грабителей, только Волкулака запретил его лузать в дороге, ты же, Ходю, видишь, чем это кончается? «Кабацкая хальос», — пяткнул Ходя, но послушался Вовкулаку и в дороге жевал только дикие грушки, недоспелую шиповник, молоденькие лещиновые орешки, молотил конский щавель и волчьи ягоды, от которых наш муж еще, чего доброго, врезал бы дуба.
Нараскашивавшись в слове и мысле, Вовкулака заверил, что всё казаемое им есть доподлинная правда, вон Ходя и Бегу не дадут соврать, а если кто-то будет иметь сомнение, то вотде-го вам документ и печать, — Вовкулака трепнул мешочком и выкатил из него человеческую голову. На посиневшей твари[42] было видно кровянисто-свекольное пятно на полщёки.
— Молодцы, — похвалил Чёрный Ворон, — добрая работа. Только занесите эту стерву чимдали, чтобы не воняло.
— Бегу! — выскочил заранее Бегу, ухватил какую-то ломаку и закатил долбешку обратно в мешок.
— Беги и возвращайся, будем полдовать, — сказал Ворон. — Там на чугунке мы прикупили вяленой рыбы к картошке.
В Ходе на шее заездил борлак.
— Либа халясо, — глотнул он слюну.
— Иди уже, иди, — всохнулся к нему Ворон. — Там она тебя ждет не дождется, твоя либа.
Когда они остались вдвоём с Вовкулакой, атаман спросил вполголоса:
— А о самом Веремие ты там ничего не слышал?
— Нигде ничего, — покачал головой Вовкулака.
— Ладно, — сказал Ворон. — А за ребёнка не беспокойся. Я знаю, где ее спрятать.
Недели через две, уже в сентябре, Чёрный Ворон встретился в лесу Чута с ожившим духом Ларионом Загородним. Раньше он нервничал, что Гамалий медлит с атаманским советом (то есть не сам Гамалий, а кто-то там наверху выжидает подходящего часа, когда будет готовность и в партизанских рядах, и в украинском войске, которое с разрешения поляков уже вроде бы сосредотачивалось у границы), а это Ларион взбодрился, начал убеждать Ворона, что Гамалий все-таки не бросает слов на ветер.
— Вот почитай эти приказы, — Загородний перед тем, как открыть полевую сумку, посмотрел на Вовкулаку и своего адъютанта Тимоша Компанейца. — Ребята, ану пойдите поищите дикого козла!
Это означало: оставьте нас самих. Когда ребята пошли «на лови», Ларион засыпал Ворона приказами Гамалия.