— Люблю, — согласился он. — Но сейчас ещё та пора, когда можно и в Тясмине искупаться.
— Можно, — сказала Евдося. — Твоему жеребцу. И то, если он в миле.
— А Дося давно наведывалась? — спросил Ворон, пропуская Евдосину булавку мимо ушей.
— Давно. Говорила, как отвоевается, то пострижется в монахини.
— Это же чего?
— Из-за тебя, твердоголового.
— Ну, не с Досиной косой идти на постриг, — сказал Ворон.
— Она так привыкла к Мотриному монастырю, что может пойти туда и в послушнице. Я слышала, что после того разбоя обитель немного ожила, вновь принимает насельниц.
— Такой, как была, «Мотря»[43] больше никогда не будет.
— Не будет, но я к тому, что, может, Дося одваивалась да и пошла до «Мотри» уже не с саблей, а с молитвенником. Давно не появлялась. А ты чего допрашиваешься за нее?
— Да. Вспомнилась чего-то. Ты меня извиняй.
— За что я должна тебе прощать?
— За все. И за хлопоты, которые причиню, и за спешку моя всегдашняя. Должен и теперь отправляться.
— Атож. Когда не брошу на карты, то весь круг тебя красная дама ложится.
— Дама здесь ни при чем, — сказал Ворон. — У меня работа.
— Руки не болят од той работы? — спросила она.
— Болят. Но только по ночам.
— Здесь я тебе не в помощ. Одно только могу.
— Что, Евдось?
— Молиться за тебя.
Она взяла с полочки под божницей большой кухонный нож, приложила его к одной Вороновой ладони, затем ко второй. И — ко лбу.
— Будь мне здоров и дуж.
— А если со мной что-нибудь случится, ты этого мальчика… — начал было Ворон, однако она его перебила:
— К черту! Скоро ты придешь ко мне.
В Черный лес я вернулся упору: Загородний только что выпросил у Гамалия разрешения перепинить какой-нибудь поезд, чтобы облечь и переобуть наше пополнение. Говорю, выпросил, а не спросил разрешения, потому что именно так оно и было — Гамалий долго упирался, мол, мы этим больше себе навредим, чем поможем, поскольку привлечем излишнее внимание большевиков к железной дороге и Черного леса, а это совершенно неуместно перед началом нашего выступления. Кто знает, может, мы чугункой еще и поедем в Звенигородку, говорил Гамалий, на что Загородний ответил, что нет, атаманы поездом не поедут, потому что нас тут многие знают в лицо, могут опознать, так что поедем мы, господин полковник, на лошадях, а пока переймем хотя бы одненький эшелон.
Гамалий еще немного почмихал, покрутил носом, а потом все-таки сдался: хорошо, спините одного, но без крови — красноармейское обмундирование отберите, оружие, провиант, а людей не трогайте. Хотя как спорвете чекистов, то пошлите в небесную канцелярию по справку, — наконец потеплел с лица Гамалий.
Потомственный железнодорожник Голик-Железняк со своими казаками разобрал полотно как раз так, чтобы пассажирский поезд Ростов — Киев, костиль ему в гузно, зашпортался в нескольких верстах перед Цыбулевым. А вот и мы, здравствуйте, дарагие таварищи, примите наш хлеб-соль! Нас было немного, полтора десятка всадников, да еще пеших железняковцев, может, с десяток, но и ростовский поезд оказался так себе — только в одном вагоне ехало до полусотни военных кацапчуков, а в других — разношерстная гражданская публика. Ребята позабирали у них часы, сапоги, куличи, а железняковцы первым делом набросились на куриво, потому что уже три дня опухоли без табака, а тут тебе на — и махорка, и папироссы «Ада».
Кацапчуки нам случились яловые, не опросились, тут же поводкивали оружие и разделись так быстро, будто им растопили баню.
Операция была бы совсем неинтересной, да выручил один байбак, что, видно, целую дорогу спал и только что проснулся. Удивляясь, что мы облечены так, как и он, байбак растерялся:
— Ничево не пайма, это бандиты?
— Бандиты вы, — сказал Загородний. — А мы да, рыцари леса. Ты же отошь, что нэ убиваем дажёт таких грызунов, как ты?
— Тоже мнёт рыцари, — чмыхнул байбак в сторону, но его услышали.
В воздухе стрельнула нагайка Тимоша Компанейца, верного Ларионовому адъютанту, и так опоясала байбакову спину, что он заскавулел по-собачьи.
— Ты как с атаманом разговариваешь, рыло неумытое? — Тимиш ухватил его за барки, поднял и хотел выбросить из поезда, но Загородний не дал.
— Так ему, так ему! — закричал кацап, похожий на скомороха — был в грязных кальсонах с развязанными поворозками, босой, а гороежился так, будто его было сверху. — Врежье иему ещьо, всю дарогу бражничал в адзиночку пад шинелью, сука, а цепереча выступает с пахмелья-то, гнев на нас накликает, падла.
Тимиш Компаниец по-московскому смыслил не очень, так что подумал, что скоморох вызверился к нему, и, не медля, еще раз стрельнул тройчаткой — ее оловянный горбунок зацедил скомороховые в голову, тот упал без сознания, даже не охнув, и кровь —, все-таки кровь — журком полилась ему на нижнюю рубашку.
— Ну, вы как дети, ей-богу, — пожал плечами Загородний. — Казано же было: без крови.
— А к чему он пристал ко мне? — огрызнулся Тимиш. — Сукой обзывает, падлом дразнится.
— Э, ты еще не расслышал, что он тебя и беспробудным пьяницей обозвал, — засмеялся Загородний. — Ну, хорошо, соберите все, что надо, и гайда!