— Тогда прочти и это, — Ларион аж дрожал од возбуждения (Ворон его не видел таким давно), когда доставал из сумки клочок бумаги. Это также была записка, адресованная лично ему, атаману Загороднему, командиру Первой холодноярской конной дивизии. Но почерк был другой:
«Илларион Захарович!
Спустя завтра я отъезжаю в Звенигородку для окончательного определения места съезда. К большому сожалению, я не смог увидеться с Вами, но все Ваши пожелания приняты во внимание. Крепитесь, зосталось совсем мало.
Вот это уже дело!.. Да вдруг и из этой записки вылезла какая-то колика, хотя Ворон снова не мог допетрати, что его беспокоит.
— Ну как? — спросил Загородний.
— Что как? — думал о своем Вороне.
— Неужели не второпал? Лед тронулся. Готовься к поездке в Звенигородку.
— А я, Ларик, и сейчас готов.
Он еще раз перечитал записку, ища, откуда вылезла колика, но все было правильно, обнадеживающе. Комиссар Дыбенко и комбриг Кузякин, с которыми Ворон вел в Звенигородке переговоры, давно оттуда ушли. Сам этот городок лежит как раз посередине между Чигирином и Уманью, и до него удобнее всего добираться от Городища, Корсуня, Лисянки… Всё очень правильно и логично, леший бы его ухватил.
На мгновение Загородний тоже спохмурнел.
— Если и в этот раз ничего не получится, то буду просить Гамалия, чтобы перебросил меня за границу, — сказал он. — У меня здесь ни семьи, ни хаты, — добавил, оправдываясь.
Ворон смотрел мимо него по-рыбячьему неодушевленными глазами.
— Как твоя рука? — вдруг поинтересовался Загородний.
— А так! — он взял за ствол молоденькую ольху и вырвал ее с корнями.
— Нет на тебя Василия Чучупаки, — рассмеялся Ларион. — Дал бы он тебе двадцать шомполей за изуродованное дерево.
— Нет, — сказал Ворон. — Как сожаление, что с нами нет Василия… А у меня, Ларик, будет к тебе просьба. Хочу отлучиться дней на три.
— Дела сердечные? — прискалил глаз Загородний.
— Нет, у меня есть работа по ту сторону Холодного Яра.
— Едь. Только не заставишь себя ждать.
Старшая сестра Прокопа Квочки не хотела отдавать дитя, мол, как же я буду без него, оно же теперь как свое, сиську у меня брало, дети к нему привыкли, нет, пусть остается у нас, а там будет видно, однако Вовкулака покачал головой: спасибо тебе, сестра, за благость и душу правдивую, но меня послали забрать Ярка, и тут ещё и муж её, шугер Прокопа Квочки, сказал, что он тоже привык к ребёнку и готов взять его за родной, но, женщина, одумайся, тут не нам с тобой решать.
Квоччина сестра, плача, снарядила Вовкулаку с ребёнком в дорогу — замотала Ярка в чистую пелёнку, затем завязала в шерстяной платок так, что Вовкулака мог выцепить ребёнка на шею и везти его, как в колыбели, дала бутылочку молока, которого уцедила из своей груди, и вся семья провела Вовкулаку с Яркой за ворота.
Старый черный ворон созерцал то слезное провожение с высоты осокора, и хотя его крылья были уже не те, что когда-то, он все-таки проследил, куда Вовкулака поехал дальше, проследил и увидел, как тот у Ирдынских болот передал ребенка Черному Ворону.
Там, на болотах, атаман отправился по просёлочной дороге, что его среди нетечи-трясины мог нащупать копытами только Мудей, поехал, конечно же, к слепой Евдосе, встал перед ней и попросил: возьми, Евдосю, это дитя на определённое время, ибо только ты за ним сможешь присмотреть, уберечь от лихих людей, болезней и напасти.
На улице уже поночило, но слепая Евдося светлая не зажигала, зато лампадка горела у божницы, и в ее отсветах Ворон видел, что Евдося, слушая его, улыбается сама к себе невидящими глазами, аж тут дитя как-то так тихо и нехотя зарыпело, будто ленилось плакать, но хотело напомнить о себе.
— Дай же я его хоть увижу, — она забрала у Ворона ребенка, раскушкала его на кровати, а потом ощупала с ног до головы. — Моцарь!
— Моцарь-то моцарь, но еще манюне, — сказал Ворон, удивляясь, как ребенок притихнул возле Евдоси. — У тебя коза доится?
— Хочешь ряженки? — Она помнила его прихоти.
— Хочу. Но я спрашиваю за молоко для ребенка.
— За ребенка не горюй. А если хочешь ряженки, то ночуй у меня. Сделаю тебе и ряженки, и масла такого, что потом себя не узнаешь.
— Разве из козьего молока бьют масло?
— С таким казаком, как ты, и из козлина бьют, — заулыбалась Евдося. — Зоставайся, хоть искупаю тебя, бродягу твердоголового. Ты ведь любишь, как я тебя купаю?
Где-то из далины на него снова войнуло дикой орхидеей, понтийской азалией, кадилом душистым… Ворон услышал этот горько-сладкий повел, как только въехал на мочаре, тянувшиеся вдоль речушки Ирдынь, но долго не мог понять, что это за воодушевленность такая хорошая, и уж теперь догадался: орхидея, кадило и азалия зацветали на островках среди багон, которые никогда не замерзали.