– Александр Всеволодович, а вы не могли бы это самое… ну, вычеркнуть мою фамилию из списка? Боюсь, не заслуживаю я… тем более в таком узком кругу рядом с такими персонами.
– Что, смалодушничал? Нет, голубчик, теперь ты так просто, даже под хитроумным соусом трусливого отказа от правительственной награды, не отделаешься от решения проблемы в целом.
– Понимаете… Мы ведь здесь сельчане. Люди осведомлены о жизни друг друга в мельчайших подробностях, не то, что в городе. Все прекрасно знают, что Григорий Михайлович, наш нынешний обкомовский куратор, с которым я вместе с вами, если правильно догадываюсь, в одном списке на орден, а в прошлом следователь, который вёл когда-то дело Десяткина по убийству, является родным дядей Степана Выхухолева – мужа потерпевшей по курируемому теперь мной, то есть вами, то есть нами с вами делу того же злополучного Десяткина об изнасиловании, из-за которого весь этот сыр-бор и разгорелся.
– Ну, и что?
– Да вот, знаете ли, не спросив почему-то нас с вами, в головах людей начали вдруг сопоставляться некоторые несостыковки и, наоборот, странные совпадения по тому давнему делу и этому совсем свежему. Разговоры пошли…
– Народ в основной массе своей глуп, деревенский – особенно, и тупо равнодушен ко всему, что находится за пределами его огорода. Побрешут, и забудут. Но главное – в другом: мы с тобой просто обречены довести расследование дела этого нашего Десяткина-Червонца до логического, наиболее разумного конца. То есть – до суда в скорейшие сроки. И при этом – предельно качественно, чтобы не подводить нашу судебную систему, с которой уже проведены соответствующие консультации по поводу гарантированного обвинительного приговора. Разногласий не будет.
– Дай-то Бог, как говорится… Но, что-то, ей же ей, Александр Всеволодович, не до ордена мне сейчас.
– А ещё говорится: «На Бога надейся, а сам не плошай»! Я ведь пообещал сейчас убить тебя наповал без всякой жалости?
– Что ж, убивайте…
– Что и делаю. Знаешь, какая табличка будет висеть у дверей в приёмную товарища Мордаря Григория Михайловича после ближайшего областного партийного пленума?
– Благодарен буду, если просветите.
– «Секретарь областного комитета КПСС»!
– К-какой секретарь? Ничего не пойму… так неожиданно…
– Да ты, Лукич, совсем голову потерял. От радости, что ли? Так что-то её в твоём голосе не ощущается… А-а, просто от волнения… ну ладно. Какой, какой, третий, конечно. То есть главный идеолог области, отвечающий ещё и за правовую систему, не больше и не меньше. Такое кадровое решение властей –для нас с тобой сейчас самый выгодный вариант, поскольку первому и второму секретарям, целиком поглощённым производственными вопросами и взаимоотношениями с центром мы мало интересны, а для нашего старого друга Григория Михайловича повседневный контакт с нами – теперь святая обязанность и насущная необходимость по долгу службы, но уже на новом, более высоком уровне. Во как!
– Это точно?.. Всё решено в инстанциях? Или пока… одни только слухи?
– Точно, точно, не волнуйся! Всё решено и согласовано там, в Москве, в самых верхах. Луки-ич!.. Ал-ло-о! Чего молчишь? Ты жив?
– Условно, Александр Всеволодович, условно… – осевшим до самой слабой «умирающей» кондиции голосом еле выдавил из себя Коровкин.
– Вот то-то же. И, как ты думаешь, позволят нам с тобой в период такого подъёма как в судьбе правоохранительных структур области в целом, так и в судьбах отдельных заслуженных их лидеров, из-за каких-то там «Червонцев» и Наконечных марать честь области, рушить выстроенную с таким трудом огромным коллективом положительную динамику, портить предстоящий праздник-награждение, сомневаться в достойном высочайших оценок профессионализме и исключительной добропорядочности таких асов правоведения, как наш без пяти минут секретарь обкома?
– Согласен с вами полностью, Александр Всеволодович, не позволят. Поэтому и прошу вычеркнуть меня, всё-таки, из списков награждаемых.
– Ты что, Фёдор Лукич! Уж, не во вражеский ли стан переметнуться решил?
