– А чего, гражданин задержанный, обгоревшей головёшке, да огонька бояться? В тюрьму за такую мелочь, как, возможно, ошибочное задержание, не посадят; по службе ниже нынешней должности не опустят по причине отсутствия в штатах прокуратуры более низких, чем следователь, ступенек. Ну, а если и уволят – невелика беда… даже, к лучшему: пойду в адвокаты – непыльно и денежно, двойную мою сегодняшнюю зарплату легко заработаю. Может, и значительно больше, наживая при этом исключительно друзей, а не врагов, как сейчас. А вот вам, гражданин Выхухолев, попариться в этих, извините уж, не домашних покоях, придётся… – он заозирался, выискивая кого-то взглядом. – Эй, старшина! Подойдите сюда. Значит, слушайте. Поскольку отдельных апартаментов на каждого задержанного сегодня однозначно не хватит, вот этого гражданина в порядке уплотнения поместите в камеру к Десяткину.
Заметив, как мгновенно побледнел Степан Выхухолев, Наконечный демонстративно равнодушным тоном продолжал разыгрывать наскоро срежиссированный незадолго перед этим с майором Поимкиным спектакль:
– Потерпевшую Выхухолеву, которой давно уже пора переназваться в обвиняемые, можете смело сажать туда же.
– Владислав Игоревич, – как и положено во время исполнения служебных обязанностей, серьёзнейшим тоном, хотя и готовый вот-вот сорваться в неудержимый смех, отвечал вытянувшийся по стойке «смирно» дежурный милиционер, – нельзя никак, согласно инструкции, женщину к мужчинам… да ещё одну сразу к двоим таким здоровым…
– Дак, это ж её мужчины! – веселились перекуривавшие тут же неподалёку двое-трое других подчинённых майора Поимкина. – Один роднее другого!..
– Вот видите, старшина, ваши сослуживцы по этому поводу иного мнения.
– Всё равно нельзя, Владислав Игоревич. Порядок есть порядок. Даже самые близкие родственники, или… другие близкие люди, если они разнополые,
не могут содержаться в одной камере.
– И даже в особых случаях нельзя, в чрезвычайных обстоятельствах?
– Ну-у… не знаю… в любом случае не хотелось бы фашистами выглядеть.
– Что ж… – Наконечный изобразил задумчивость, – тогда, давайте её к однополой с ней старушке-матери Десяткина определим. Та ведь тоже доставлена сюда?
Тут уже Степан Выхухолев стал не просто бледным – лицо его приобрело цвет самой низкосортной газетной или обёрточной бумаги, что-то вроде мертвенно-серого с просинью. Да-а, страх – штука мало привлекательная.
– Всё, гражданин задержанный, на осмотр и – в камеру.
– Товарищ следователь… – от первоначального гонора Степана не осталось
и следа. – Не надо Шурку к старухе. Прошу вас. Пусть со мной Червонец делает что угодно, а её – не надо.
– Что так, Выхухолев? Ведь Александра Евсеевна и мать Десяткина – однополые, если я не ошибаюсь, лица. Правильно? И распоряжение моё поселить их вместе, как вы слышали, основано именно на данном обстоятельстве. Противопоказаний к совместному их содержанию в камере нет. Какие проблемы?
– Как умалишённый человек, старая не несёт ответственности, если что… Не по-человечески, да и не совсем по закону это ваше указание. Враги ведь они теперь, и это должно учитываться.
– Что, в поджилках затряслось? Испугался? А благодаря кому старушка ума лишилась? На целых десять лет сына её невиновного упекли! И ещё раз то же самое повторить пытаетесь. Это по-человечески, по закону? А теперь, когда самого припекло – не на-а-до…
– Не я сажал.
– Дядя твой, хочешь сказать? А ты, вроде как, и ни при чём – чистенький, беленький и пушистенький. И конкурента своего в заведомо проигрышном для тебя, мерзавца, любовном споре убирать с дороги дядиными руками совсем не хотел? Дядя, дескать, сам от нечего делать порадел за трусливого племянничка. Ни тогда, в первый раз, не держал ты камня за пазухой против Червонца, ни сейчас рук не приложил к его посадке сюда, в эти камеры? – голос как будто забывшего, где он находится, Наконечного звенел подобно натянутой струне, заполняя своим тембром всё окружающее пространство вплоть до противоположного конца коридора и дальних камер изолятора. – И на предмете своего давнего робкого обожания не женился путём гнусного шантажа сразу после осуждения Десяткина и отправки его на лагерные нары?
– Я не был инициатором осуждения Червонца.
– Ну, конечно, не был! А, лишь, всего-навсего, с ублюдочно-гадюшным удовольствием воспользовался сконструированной твоим дядюшкой ситуацией, чуть-чуть подтолкнув её, как та мышка, которая случайно бежала мимо и хвостиком нечаянно махнула, в результате чего яичко упало, и разбилось… Разбилось, Выхухолев! А ведь, если уж о яйцах подвернулась аллегория, они ведь, яйца-то, разбиваются один-единственный раз, и обратно не склеиваются… Так и судьбы людей – ломаются раз и навсегда. А если какие-то как-то и восстанавливаются, то со шрамами и недолеченными трещинами-ранами…
– Любовь по молодости часто дурная бывает. Не я один в этой жизни некрасиво поступал, добиваясь любимой. Тысячи таких. А Шурку я действительно любил, и сейчас люблю до потери пульса.
