– Брось, бывало всяко… В общем, боюсь я сейчас знаешь, чего? Того, что как бы не последним оказался наш с тобой этот откровенный разговор, да ещё за дружеской, чего я уже давно не позволял с подчинёнными, выпивкой.
– А я готов ко всему, – бесшабашно тряхнул головой Наконечный. – Только вот, и вправду, поверьте, с горечью это осознавая, подвожу лично вас и других нормальных, ни в чём не виноватых людей. Но иначе, простите, не могу.
– Хороший ты парень, Влад. И глубоко, как признают даже твои недруги,
порядочный. Но… жизнь – это куда более серьёзное, чем иногда хочется думать, испытание. Несправедливости в ней гораздо больше, чем правды.
– Так тем ценнее те редкие случаи, когда истина торжествует!
– Смотря, какой ценой. Вот все вы, сегодняшняя молодёжь нашего коллектива, наверняка уверены, что Коровкин, дескать, мало пригоден к суровой прокурорской работе из-за своей мягкотелости, склонности к компромиссам, послушности в отношениях с вышестоящими. А ведь я – другой. Знаешь, у кого в нашей области раньше всегда были лучшие результаты и по раскрываемости, и по профилактике правонарушений, и по многим другим показателям?
– Не сомневаюсь, Фёдор Лукич.
– А ты мою жену давно видел?
– Честно говоря…
– Ну, вот… есть такая невесёлая вероятность, что живой и не увидишь уже. Всё… врачи областной онкологии отказались от неё как от безнадёжного пациента, отправили умирать домой. Долго доходила, мучилась… как всякий раковый больной, надеялась на какие-то чудеса.
– Нет, ну я так, краем уха кое-что слышал. Но всё у вас как-то тихо.
– А чего тут афишироваться, жалость или злорадство чьё-то вызывать? Тем более, что сам я, как семьянин, не лучшим образом выгляжу во всей этой истории.
– Не знаю, не знаю, Фёдор Лукич, кто на вашем месте выглядел бы тут лучше.
– Не знаешь ты, Наконечный, совсем иного – всей правды о жизни своих руководителей. Никому другому не стал бы этого рассказывать, а тебе, ладно уж, открою… В общем, сам понимаешь, каково здоровому, не старому ещё мужику, да без этого дела, ну… без бабы, как женщины, столько времени. К супруге своей я, конечно, с человеческой точки зрения отношусь, смею думать, достойно. И тянуть изо всех сил буду её до конца. Однако… по ночам… не самоудовлетворением же вроде пацанского рукоблудия заниматься. Иногда так прижмёт… Вот… и завёл себе для редких утех, хотя, неверно я выразился, для утешения в какой-то степени – так правильнее будет, одну хорошенькую незамужнюю торгашечку. Но, не в своём районе, – это было бы слишком, – а, как можно дальше от всевидящих и всеслышащих сельских наших сплетников, в областном центре. Встречались тихо, по-домашнему, без гульбы по ресторанам и прочим публичным местам, во время моих командировок, которые пришлось, ради такого дела, под разными благовидными предлогами немного участить. Однако, как ни таились, а каким-то образом всё-таки дошло это до Стюднева, который сразу намекнул, что если сей факт мало того что разврата семейного человека, но при этом ещё и соития прокуратуры в моём лице с потенциально воровской торговой средой, с чьей-то нелёгкой руки запустится в обсуждение по партийной или по профсоюзной линии, то даже он вряд ли сможет мне помочь…
– Фёдор Лукич! Ну, какая помощь от такого человека, как Стюднев? Об этом даже говорить дико.
– Э-э, Владислав Игоревич, не скажи! Помогает Александр Всеволодович людям, ещё как помогает. Правда, выть иногда хочется, принимая такую помощь, да деваться некуда…
– Фёдор Лукич, лично я убеждён, что каждый человек сам выбирает для себя пути. Тяжёлым бывает иногда выбор, но он есть всегда.
– Не всегда, браток, не всегда. Вот, тебе, бездетному (не навечно бездетному, надеюсь), не совсем это, наверное, понятно пока. А вот я заявляю категорически: самые из сильных чувств живого существа, не примитивнее млекопитающего, конечно, – это родительские чувства к своим детям. Товарищ Стюднев эту истину понимает очень хорошо. И разделяет.
– Вы имеете в виду проблему с вашим сынишкой?.. Начинаю догадываться…
– Ну, так вот, правдолюб ты наш бескомпромиссный. Если жена моя – недолгий уже жилец на этом свете, то сына хотелось бы всё же вытащить. Как ты, наверное, знаешь, у него – тяжёлый врождённый порок сердца. И, чтобы он элементарно дожил до того возраста, когда ему по медицинским показаниям можно будет сделать жизненно необходимую, очень ответственную операцию, а
идеально это – пересадка клапана… придётся… Ты понимаешь, насколько…
– Может, сменим тему, Фёдор Лукич? Я же чувствую, трудно вам…
– Нет, дорогой, уж дослушай. Тебе это полезно будет. Словом, как в своё время с женой, так и теперь с сыном больше всех мне помогает именно Стюднев. И в правильный санаторий Александр Всеволодович определит, когда надо, и с более плотным квалифицированным лечением в центральных клиниках подсобит. Хоть и не стопроцентную, но даёт надежду на лучшее так нелюбимый тобой наш «босс» с его возможностями. И – спасибо ему.
– Простите, Фёдор Лукич…
