Легче всего, конечно, камень на шею и… поминай, как звали. Именно так она попервой и замыслила, убегая после сегодняшнего утреннего допроса следователя из районной больницы в лес, к дальним озёрам, где её обглоданные рыбами белые косточки если и найдут, то нескоро. Но… это будет ещё одно, очередное, предательское малодушие. А дальнейшая судьба дочери, на которую, оставшуюся без материнского оберёга, тут же могут навалиться неизвестно какие испытания? Хотя бы по причине того, что до сих пор, а девчонке уже десятый годок пошёл, никто ещё толком так и не сумел определить, на кого же она всё-таки больше похожа – на самоё Шурку, мать свою; на законного, юридического отца-наследодателя Степана, или… на постороннего для семьи человека по имени Корифей Еремеевич Десяткин, он же Червонец, он же Цицерон и так далее? А судьба самого Корефана? Эх, Червончик, Червончик! Как же это ты, такой умный, сильный и… ещё… не знаю, какой, но лучший из всех мужчин на свете, позволил, допустил всё это безобразие? Безропотно сел в тюрьму и в тот раз на десять лет, и на этот раз, говорят, собираешься сделать то же самое без всякого сопротивления. Ладно, меня, слабую и беззащитную бабу-дуру, сломили оба раза, заставили оговорить тебя из страха за твою же жизнь, но ты-то…
Пыталась я, правда, уже полуживая, на исходе той, нашей самой страстной и страшной ночи, предупредить милиционеров, что Червончик, мол, ни в чём не виноват, не трогайте его, да – сил не хватило. Сознание, чуть проснувшись, тут же и погасло. А как убивал меня перед тем, как направить лошадь к зданию милиции, ненавистный Стёпка! Как истязал… мстил, и мне, и небу, да и себе самому, что так и не сумел вызвать ответную мою любовь, и что частенько в замужестве за ним предпочитала я, как приспичит по-женски, да и просто, бывало, спьяну-веселу, отдаться кому угодно, но только не ему, недоделку выхухолевскому.
Червончик-цицерончик, ну почему ты такой мягкий?! Неужели никто больше, раз уж ты сам не сумел, никогда не накажет эту богопротивную семейку?..
– Ну, уж нет, Корефануля ты мой ласковый, неотомщённый… – Александра встряхнулась, ещё раз ополоснула лицо из ручья, – не буду я себя сегодня кончать! Мы ещё покажем, что не совсем сгнили как человеки.
Она вновь обвела восторженным взором окружающий ландшафт. Какое великолепие! И как хорошо было бы им здесь сейчас с Корефаном вдвоём…
А, может, не всё ещё и потеряно?..
Решительно поднявшись с места, на котором сидела, Александра начала быстро спускаться по пестреющему цветами склону к проходившей неподалёку автотрассе. Подняла руку, замахала, чтобы остановить приближающуюся легковую машину и попробовать без денег добраться до областного центра, где обратится к первому же, который её примет, представителю правоохранительных органов, и расскажет всё, начиная от того позорного соглашения с запугавшим её следователем прокуратуры, который посадил потом Червончика по ложному, как ей представляется, обвинению в убийстве какого-то там туриста-спекулянта, и заканчивая случившимся в этот раз…
Со стороны затормозившей машины раздались торжествующие голоса выскочивших и бежавших к Александре милиционеров:
– Ну вот, подруженька, и попалась!
– Не дождётся вас сегодня, Александра свет Евсеевна, ваш сродственничек обкомовский!
– Так, что, просим в машину, и – в отдел на нары, раз в больничке на мягкой коечке не лежалось!
А, может, это и к лучшему… – уходя в глубочайшую депрессию, успела равнодушно подумать Александра, и впала в долгое полузабытье.
XVII
– И ты, Владислав, всерьёз надеешься, что тебе удастся это осуществить? –
прокурор Коровкин в очередной раз наполнил рюмки. – Вот, пью я сейчас с тобой в этой гостинице водку, и очень боюсь…
– Чего боитесь, Фёдор Лукич? Неужели я настучу на вас Стюдневу, или этому его прихвостню – «Штирлицу» бледнорожему? – расслабленно, чуть ли не запанибрата по причине совместной выпивки разговаривая со своим начальником (что допускалось тем чрезвычайно редко), Наконечный, тем не менее, явственно ощущал какой-то комок в области солнечного сплетения: плохим было это ощущение в предчувствии завтрашних событий.
– Ты-то не настучишь, а вот я имел такой грех. Докладную мне велено было состряпать на тебя о твоём пьянстве в рабочее время.
– Так, ведь – с экспертом же на вскрытии… обычное дело, Фёдор Лукич! А вообще, если серьёзно, понимаю…
– Тогда, может, не надо?
– Надо, Фёдор Лукич, надо! Иначе, всю жизнь потом презирать себя буду.
– Ну, ладно. Себя, любимого, сам перед собой облагородишь, хоть и пострадаешь, опять же, сам из-за себя. А, о других ты подумал?
– Вас я никак не подставлю.
– Уже подставил. И не завтрашним своим, не знаю, как и назвать… если уж совсем мягко – неразумным противостоянием одному против всех, каждый из которых даже в отдельности, поодиночке, сильнее тебя. А – раньше.
– Фёдор Лукич…
– Влад, давай по-честному, по-мужски, по-человечески?
– Давайте, Фёдор Лукич. Хотя, разве, у нас с вами бывало иначе…
