Какое, Гришка, тебе, без вина пьянеющему от столь возбуждающей исторически-этнографической параллели, ни с чем не сравнимое удовольствие в приезды домой на каникулы доставляло, приумножая и приумножая счёт твоим так называемым победам, лишение одной за другой девичей невинности совсем ещё юных наивушек-старшеклассниц! А семейные молодухи, пусть и напоенные перед соитием чаще всего до одурения водкой, чем были хуже? Наоборот даже, острота ощущений там случалась и повыше. Особенно, когда так же напоенные тобой до бесчувствия их мужья валялись на расстоянии взмаха кнутом, абсолютно не способные помешать происходящему в этот момент на их супружеском ложе.
Даже родного брата не пощадил ты, Гриня, не обошёл стороной в своей неудержной азартной погоне за наслаждениями подобного рода. Но… кто ж виноват, что братишка твой младшой Иванка – русско-украинских ваших корней, а так неосмотрительно женился на дочери алтайских гор? То есть – на девице из самобытнейшего, неразгаданного по-настоящему до сих пор народа, многих прекрасных представительниц коего ты так самозабвенно любил тогда. Да и, если честно, в меру твоих сил и возможностей, продолжаешь любить до сих пор, хотя и давным-давно в плане постоянного местожительства с теми живописными краями распрощался.
Подлость это с твоей стороны, Гришутка? Может быть. Ну, а если подойти к данному вопросу философски? Всё в этом мире относительно… Ох, и умница же был старина Эйнштейн39! Хорошую, просто замечательную, гениальную придумал теорию. И если бы тебе, Григорий, удалось прожить тот отрезок времени ещё хоть разочек, то с ничуть не меньшей целеустремлённостью, и без малейших угрызнений совести взялся бы ты, руководствуясь этой теорией, опять за старое. Ну, брат… ну, сват… Не с родной же единоутробной сестрой ты переспал, в конце-то концов! А всего лишь с чужой женщиной, с которой Ванюшка развестись может в любой момент, после чего ни о какой родственности тут даже воспоминаний не останется. Так что… всё относительно… всё…
И, возвращаясь к фантазии на тему возможности прожить кусочек молодости ещё раз… за такую сказочную экскурсию в прошлое дал бы ты, Григорий Михайлович, немало. Тогда-то, конечно, всё бескорыстно было, на идейной, можно сказать, основе, по зову души и тела… а сейчас за пламенную любовь хорошей алтайки ты бы даже и приплатил не скупясь. Хотя, даже в бешенном сладострастном порыве отдал бы не всё, конечно. Уж никак не пожертвуешь ты, это однозначно, как минимум тремя вещами: твоим прекрасным, на зависть многим, благоустроенным домом с семьёй, неотделимой от него; твоей серьёзной и ответственной, выгодной во всех отношениях и перспективной работой; и – тут уже любые разночтения просто исключены, – твоей высокочтимой советской социалистической Родиной, давшей тебе, как ни говори, и этот тёплый дом, и такое выгодное, в том числе в житейском плане образование, которое, в свою очередь помогло получить сытно кормящую работу, и всё, всё, всё… А остальное, за вычетом перечисленного, – да тьфу! Забирайте…
Да, чего это там по списывающей многие, даже крупномасштабные, человеческие грехи теории относительности Энштейна? А, вот… Всё это, конечно, хорошо. Но, только… жутковато как-то было в тот раз через определённый природой девятимесячный срок обнаружить вдруг, насколько разительно похож больше на тебя, рыжего и крупнолицего, чем на белокурого и курносого твоего брата Ивана – номинального отца новорожденного, младенец-карапуз Стёпка. Мать малыша будто посмеялась над своим совершённым по хмельному беспамятству грехом, допущенным ещё и благодаря такому же пьяно-дурманному беспамятству мужа, взяла да и не передала ребёнку ничего от своей внешности. А говорят, будто бы смуглая кровь в этом смысле побеждает при смешении… Как специально тебя, Григорий, подставить решила, сучка!
И откуда-то возникшее незваное отеческое чувство к формальному племяннику, росшему не идеальным, как хотелось бы, а скрытным, злобненьким, хитроватым и трусливым, так и не смог, несмотря ни на какие потуги, выкурить ты из сердца. И исподволь потом всю жизнь, вопреки нажитой с годами на ответственной государственной службе высокой прагматичности разума, покровительствовал ему во многом. В противоположность, надо сказать, отношению к другому мальцу, не менее похожему внешне на тебя, развратника, и рождённому почти в те же сроки другой, точно таким же теоретически будто бы по-энштейновски относительно, а практически, по человечески, чего уж кривить душой – прямо и конкретно «заподлянским» образом оплодотворённой тобой алтаечкой. Той самой, которая, глупенькая, вослед за женой твоего братца Ваньки, изо всех сил пыталась убедить себя и уверить других, что рожала от законного своего мужа Коляна.
