– Странно, что у них тут произошло? Может, с матерью опять из-за курей переругались, – подивился я поведению тётки, и тут же все мысли вылетели из головы: навстречу мне, не разбирая дороги, неслось белобрысое чудо в розовом банте и громко выкрикивало:
– Сашка, мой Сашка приехал!
И уже в невероятном прыжке, оказавшись у меня на руках, затараторила в ухо:
– Я знала, знала, что ты сегодня приедешь. А мамка не верила. Мне ночью сон приснился, как ты красивый, в форме, стоишь здесь и разговариваешь с этой, – сестрёнка сердито кивнула в сторону ушедшей Борцовой.
Я с трудом оторвал семилетнюю Юльку от груди, высоко подбросил её в воздух и, когда она, испуганно ойкнув, снова оказалась у меня на руках, весело рассмеялся:
– А ты подросла, Юля-красотуля. Вот веришь, еле тебя поймал. Ещё бы чуть-чуть и не удержал. Лопаешь, наверное, много.
И не обращая внимания на возмущённые вопли сестры, взял её за руку и повёл к родному подъезду, где уже стояла, вытирая слёзы кончиками платка, наша мама.
– Ну что ты, мам, не плачь, я ведь вернулся, – обнял её за плечи и губами прикоснулся к мокрой щеке, сам с трудом удерживая влагу в глазах. – Всё ведь хорошо. А где отец, на работе, что ли?
– Пойдём домой, Саша, там поговорим. А то посмотри на них, как вороны слетелись, – кивнула она на собравшихся соседей.
– Полундра, трюм, на море танки! Шмель, выходи-и-и! – донеслось с улицы через открытую дверь балкона. Похоже Зёха подтянулся.
Ребята бесновались под окнами уже битых полчаса, пытаясь вытащить меня из дома, а я сидел в своём, привычном с детства кресле, тупо смотрел на разложенные по дивану подарки и, прикуривая одну сигарету от другой, совсем не ощущал табачной горечи. Внутри разливалась обида, граничащая с яростью, а в голове царила пустота. Звонкая и оглушающая. Как же так? Как это могло случиться со мною? Со мною! С кем угодно, да хоть сто порций, но за что мне такое?! Кого бить, кого ломать, как жить?!
Сестру Тамарку сегодня ночью скорая рожать увезла, а отец ушёл из семьи ещё месяц назад. Ушёл к Зинке Бобровой, с которой, если верить сплетням совхозных доярок, он путался не один год. Её сын – Валерка Бобёр – досиживает свою пятёру и, кажется, этим летом должен освободиться.
– Ну всё, конец Бобру, – я твёрдо стиснул челюсти, едва не прикусив язык, но тут же устало выдохнул. – Да при чём тут Бобёр? Отец ушёл сам, его никто за яйца не тянул… Или тянул?
В памяти вдруг всплыла Зинка – «чёрная вдова», весело отплясывающая «барыню» года три назад в совхозной столовой на День сельского хозяйства. Боброва вырядилась тогда в облегающее платье с вызывающим вырезом на груди и долго после того была темой для бабьих пересудов и насмешек. А тогда, на празднике, она как ни в чём не бывало весело колотила каблуками по половой плитке столовой, громко выкрикивала: «Полюбила тракториста, трактористу я дала – три недели сиськи мыла и соляркою ссала!», – не сводя при этом с моего отца блудливых глаз. А тот – отец четверых детей, разгорячённый выпитым спиртным, нисколько не смущаясь многолюдством, скакал вокруг неё молоденьким козликом, то и дело норовя прижаться к необъятной груди доярки.
– Эх, отец… Что же ты наделал, батя! На сиськи повёлся. Она троих мужей похоронила, ты четвёртым будешь.
И я, горестно вздохнув, ещё раз взглянул на привезённые мною гостинцы.
К разделочной доске, искусно вырезанной и украшенной затейливым орнаментом гарнизонным умельцем, мать пока так и не притронулась. Сидела напротив, теребила пуховый платок и, горестно вздыхая, время от времени бросала на меня тревожные взгляды. Рядом с доской лежала тельняшка. Хороший тельник, «балтийский». Федос последний отдал, когда узнал, что бате. От невольных воспоминаний об отце-предателе правая кисть тут же сомкнулась в кулак, а лицо сделалось словно каменное.
«Ничего, Саня, ничего. Ничего уже не поделаешь, терпи. Ты сильный, ты справишься. Ты теперь старший в семье, тебе ещё Юльку поднимать и племянника растить или племянницу», – звучал в голове рассудительный голос.
Дверь соседней спальни со скрипом растворилась, и оттуда показалась бандитская морда нашего кота Маркиза. Сей представитель семейства кошачьих, который был впущен в дом на правах Юлькиного друга, обладал характером скверным и вороватым. Неоднократно был с поличным пойман и бит нещадно. Среди дворовых собратьев имел репутацию неисправимого забияки и бабника, отчего вся морда «диванного тигра» была сплошь покрыта мелкими царапинами и шрамами, а левое ухо отсутствовало напрочь. Остановившись неподалёку, этот хвостатый «уголовник» с любопытством взглянул на диван и, как показалось, с полным презрением уставился на меня своими жёлтыми глазами.
«У, зараза, похоже по трендюлям соскучился, паскуда», – мелькнула весёлая мысль, и я было потянулся к кошачьему хвосту, как на пороге спальни материализовалось всё то же белобрысое чудо с неизменным бантом на голове, но уже с разноцветным клоуном в руках.
