На моё «Здорово, урки!» коллектив ответил бодрым рыком, отдалённо похожим на «Здравия желаем, товарищ адмирал!», а Натаха даже всхлипнула от счастья.
– Ладно, парни, не орите только, сейчас выхожу. В беседке нашей подождите меня пока. Я скоро.
И уже обернувшись к матери:
– Я пошёл, ма. Ненадолго.
– Да иди уж, коли друзья тебе дороже матери.
– Ну зачем ты так, мама? Мы с пацанами столько лет не виделись, соскучились друг без друга…
– Да ладно, сынок, не оправдывайся, нешто я не понимаю. Что с вас – мужиков – возьмёшь? Шило у вас в одном месте. И я тебя возле своей юбки не удержу. Иди – отведи душу, может легче станет, – и в сторону тихо прошептала: – А мне эту боль теперь до конца в себе носить, пока глаза не закроются.
– Спасибо, ма. Я в форме пойду. И к деду завтра в ней поеду. В последний раз покрасуюсь. Старому приятно будет на внука посмотреть. Он и помягчает при встрече-то, может быть, … – с надеждой произнёс я, уже прыгая в одной штанине, пытаясь избавиться от жёстких «пирамид».
Наконец снова облачившись в ставшую привычной парадку, я полюбовался на себя в зеркало, вытащил из сумки купленную в Москве бутылку с якобы «Наполеоном» и, уже шагнув на порог, обернулся и встретился глазами с мамой. Та стояла у стиральной машинки и, провожая меня кротким печальным взглядом, молча крестила вослед.
Комок подкатил к горлу, и, сгорая от стыда, кляня себя последними словами за чёрствость и тугодумие, я шагнул к ней навстречу и протянул скрученные в рулончик приготовленные на развлекуху деньги.
– Вот, мам, возьми, пожалуйста. Тут немного, но Юльку в школу собрать хватит. Да и Томке на пелёнки останется.
– Зачем? – та отвела мою руку. – Тебе они сейчас самому понадобятся. Ты не беспокойся – у меня отложено на «чёрный день» маленько, да и помощь в совхозе попросить можно. Мне не откажут.
– Мама, перестань, – твёрдо произнёс я, – я теперь твоя главная помощь. Я ведь эти деньги просто прогулять собирался. А теперь не до гулянок, – и я вложил рулон в мягкую ладонь, – не волнуйся, ещё заработаю. Всё теперь будет хорошо.
И, чмокнув маму в щёку, попрыгал по ступеням вниз, подбрасывая в руке пузатую бутылку. На душе было легко и радостно от того, что только что совершил по-настоящему мужской поступок. Может, первый в жизни.
«Забота о других людях – признак благородного человека». Не знаю, кто это сказал первым, но я эту фразу услышал в восьмом классе от Курицы – нашей училки по математике Марии Егоровны. Услышал и забыл. А тут как-то само собой в голове всплыло.
Значит, я теперь тоже благородный. Приятно, чёрт возьми. А может, я граф какой-нибудь? Нужно будет у деда спросить. Хотя нет, какой на фиг граф? Прадеда ведь раскулачили в 1932-м. Да и прапрадед тоже землю пахал. Дед мне даже наш родовой надел показывал. Ну и ладно. Раз уж не вышло аристократом родиться, значит, буду просто хорошим человеком.
Эту мысль я додумывал, уже стоя у подъезда и вертя головой по сторонам, пытаясь отыскать притихших почему-то корешей. За суетой и переживаниями незаметно подкрался вечер.
Солнце спряталось за сараями с мычащей и блеящей скотиной, и на уставшее Соковое опустились сумерки, скрыв от любопытных глаз комитет по встрече.
– А, вот они где, – наконец-то, углядел я смутные очертания за столом под яблоней. – Вот теперь понятно, почему ребята затихарились. Разливают.
И я бодрой походкой направился к друзьям, напевая себе под нос неизвестно почему застрявшую в голове строчку из песни: «Ксюша, Ксюша, Ксюша – юбочка из плюша, русая коса…»
Братва, завидев моё появление, дружно полезла обниматься, благоухая свежим «ароматом» самогона.
– У Дронихи брали, – принюхавшись, машинально отметил я, и тут же стало не до запахов.
Натаха, нисколько не смущаясь тем, что на дворе уже ночь и порядочные люди спят, набираясь сил, дико завизжала и повисла у меня на шее, измусолив всю физиономию помадой.
Наконец парням, которым тоже хотелось обнять долгожданного меня, надоело стоять в очереди, и они сноровисто отодрали от фланки цепкую, как клещ, Наташку. Мы обнялись. Закончив выражать эмоции от встречи, я облегчённо выдохнул и поставил на стол пузырь, который так и не выпустил из рук.
– Ооо, «Наполеон!» – тут же потянулись к матовому стеклу покрытые жёсткими мозолями на ударных костяшках пальцы Фашиста. – Настоящий? – спросил он, с видом ценителя вертя флакон в руках.
– Конечно, настоящий! – надменно произнёс я и уже вполголоса добавил: – Какой он ещё в привокзальном ларьке будет.
– О-о-о! – опять завопил Эдик. – Виват, Франция! – и, мгновенно отвинтив пробку, принялся разливать тёмную жидкость по гранёным стаканам.
Первый выпили за встречу. Второй за меня. Третьим, не чокаясь, помянули Коржика, погибшего год назад.
– Как с ним получилось-то? – закусывая крашеное пойло квашеной капустой, спросил я у ребят, уже вкратце зная ту историю.
