Но таких идеалистов во все времена было немного, а в нашу эпоху «рыночных отношений», когда жажда наживы ставится во главу человеческих качеств, и подавно. Вот и вынуждены энтузиасты, вершащие благое дело, делить свои доходы между семьёй и чувством долга, зовущего нас туда, где среди болотных кочек и рваных незатянувшихся ран от воронок лежат останки святых воинов, принявших смерть во имя жизни. Нашей с вами жизни!
Потому, чтобы хоть как-то наскрести денег на дорогу, и снабжают ребята барахолки столь милыми для некоторых коллекционеров безделушками. Что поделаешь – рынок, мать его так!
Но есть среди нас люди, которые считают, что фашистам нет прощения и они должны отвечать за свои злодеяния даже после смерти.
Толик Морозов, например, не даёт немцам шанса обрести покой, а наоборот, обнаружив останки гитлеровца, забирает с собою все металлические предметы, бывшие при нём, и, запаковав немца в целлофановый пакет, закапывает как можно глубже назад в землю, чтобы их больше никто и никогда не нашёл. Для своих фрау и киндеров эти бравые зольдеры так навсегда и останутся сгинувшими где-то на просторах загадочной России.
Дядя Коля – поисковик из десногорской «Высоты», когда понимает, что наткнулся на останки захватчика, просто ровняет с землёю раскоп и уходит, не обращая внимания на приятные находки, которые могли бы быть на трупе врага.
– Воняет от них, – неохотно объясняет он свою позицию недоумённым товарищам.
Движут такими людьми ненависть и жажда мести за замученных в застенках гестапо и заживо сгоревших в деревенском клубе родичей, с которыми им не суждено было встретиться в этой жизни. Впитав в себя из рассказов своих дедов-фронтовиков, которые в ту минуту, когда сгорали их близкие, как и пристало воинам, бились с врагом на передовой, отвращение к «сверхчеловекам», способным хладнокровно расправляться с беззащитными людьми, парни решили для себя, что лютые души убийц и садистов не заслуживают снисхождения. Их преступлениям нет срока давности.
– В общем так, Друг, – я, устав возиться с упрямым кортиком, постучал им по принесённому Куртом полену и, потянув, извлёк из ножен потемневший в бурых потёках клинок с вытравленным прописными буквами девизом: «Blut und Ehre».
– Вот, гансики, нигде без понтов обойтись не могут, – и, налюбовавшись холодняком, к которому, признаться, имел слабость, я отложил в сторону изделие мастеров из Золингена и обернулся к навострившему уши Андрею.
– К концу Вахты представители Народного Союза Германии приедут. «Туриста», если поднимем, им передадим до кучи к тем, что дядя Миша нашёл. Передадим вместе с медальоном, – я внимательно посмотрел на опустившего глаза Друга, – остальное, что с ним будет, в музее у себя выставим. Благо у нас одна из витрин по вермахту наполовину пустая стоит.
В самом начале нашего пути, когда отряд только вставал на ноги, нам посчастливилось обрести мощного союзника и соратника в лице директора одного из ведущих предприятий города, который совсем недавно принял бразды руководства комбинатом. Никогда не забуду слова, сказанные им при первом знакомстве.
Мы с Юркой Генералом явились в кабинет нового управляющего с целью обозначить себя и, ни на что особо не надеясь, принялись рассказывать о себе и о нашей работе, волнуясь и то и дело сбиваясь с мысли. Сергей Сергеевич вежливо выслушал наш рассказ, и когда мы закончили, тепло улыбнулся и просто по-мужски, без реверансов произнёс:
– Ребята, вы что думаете, если я из Сибири, так что такое война – не знаю? У меня оба деда воевали. Я помню их муки от открывшихся ран, – Сергей Сергевич прикрыл ладонью глаза, что-то пряча от нас. И, помолчав минуту, продолжил: – Вы делаете великое дело. Конечно, я буду вам помогать.
Тогда мы ещё не знали, что слова нового руководителя никогда не расходятся с делом, и не восприняли их всерьёз. Ну, сказал и сказал. Мало ли кто нам что обещал и тут же забывал об этом.
Но не на того напали. Шеф включился в процесс развития организации с такой энергией и щедростью, что нам порою становилось неловко перед другими поисковиками, не имеющими такой поддержки.
– Да, Сергеич, – в душе шевельнулось чувство благодарности другу и покровителю, отношение к которому из чисто делового давно превратилось в нечто по-человечески тёплое. – Это ведь только благодаря тебе мы не стоим на грани выживания, а имеем возможность не опускаться до тривиальной торговли артефактами, и пополнять ими наш собственный музей, делая экспозицию, размещённую в нём, всё более интересной.
Я оторвался от размышлений, снова посмотрел на Друга и с нажимом спросил:
– Ты меня понял?
– Да понял я, понял, – обиженно надулся Галушкин. – Что ты тут меня перед ребятами позоришь? Как будто я вам троюродный.
– Ладно, Друг, проехали. Это я так, на всякий случай, чтобы бесы тебя на нехорошее не подбили, – и снова принялся рассматривать антикварное оружие.
– Ох, кинжал хоро-о-ош! – раздался с порога надтреснутый спросонья голос выспавшегося в своей берлоге и наконец явившегося миру Генерала.
