Наконец, Серёга, доведённый до точки, выдал что-то на русском матерном, махнул стакан, сел подальше от назойливого Друга, взял в руки гитару и принялся тревожить струны, негромко напевая себе под нос:
Равиль до сей минуты сидевший неподвижно, отрешённо взирая на чёртика, плясавшего в пламени костра, вдруг повернул ко мне своё изрытое шрамами лицо и неожиданно спросил:
– Так кто у тебя, Саня, племянник или племянница? А то ты так и не рассказал в прошлый раз.
Благостное настроение от царившей вокруг идиллии поблекло, было задремавшая память встрепенулась и словно на тройке вороных начала свой разбег, увлекая меня снова туда – в девяностые.
– Племянница, Равиль. Девку сестра родила. Мариной назвали. Хорошая девушка выросла. Она и сама уже мать двоих детей. Так что дед я теперь. Дважды. Вот так вот, брат, время летит, а кажется только вчера было.
Я задумчиво посмотрел вверх. Туда, где над кронами деревьев, среди непроглядной темени неба, словно угольки горели пока ещё редкие звёзды.
– А отец её, как его… Борец кажется… Что, так и не признал ребёнка?
– Погиб он вскорости, – вздохнул я.
Равиль посмотрел на меня каким-то странным взглядом и даже немного отодвинулся.
– Ты что, братан, думаешь, это я его тогда? – грустно усмехнулся. – Выбрось из головы. Кто я такой, чтобы приговоры выносить. Над нами всеми один Судья. Он и решает, кому жить, а чей срок уже закончился.
Я перекрестился, а татарин возвёл очи к небу и что-то забормотал. Из потревоженной памяти, как из коробки циркового иллюзиониста, один за другим стали появляться забытые образы и события, теребя вдруг занывшую душу.
– Борец окочурился в каком-то притоне через год после рождения дочери. Алкаши, с которыми Вовка пил в тот раз, обнаружили его труп с пробитой головой только утром, когда сами хоть что-то соображать начали. Никто из них ничего не помнил. И что это было – убийство или несчастный случай – так и осталось загадкой. Менты не стали заморачиваться и по-тихому дело прекратили. Был пацан – нет пацана. А ему ведь только 22 стукнуло.
Я снова посмотрел на звёзды и задумался. История Вовки Борцова, по сути, всего лишь маленький эпизод в калейдоскопе загубленных судеб. Щепка, отлетевшая, когда рубили лес. А лесом этим был русский народ. Вернее сказать, самая беззащитная в своей открытости его часть – молодёжь. По нам был нанесён мощный идеологический удар, противопоставить которому было нечего. Советские люди конца 1980-х, начала 1990-х в своей искренности и доверчивости сравнимы с малыми детьми, обмануть которых взрослым циничным негодяям не составило труда.
Миллионы юношей и девушек, оказавшись без нравственной опоры, лишённые идеалов, остались один на один с культом силы и стяжательства. В государстве, где неожиданно возобладал принцип «Человек человеку – волк», молодые люди, воспитанные на примерах братства и самопожертвования, оказались словно брошенными в реку с крокодилами под снисходительное напутствие: «Выплывешь – молодец, не выплывешь, – ну и хрен с тобой!»
Выплыть смог не каждый. Ох, далеко не каждый. Меня ведь до сих пор в дрожь бросает, когда шагаю по тропинкам городского кладбища. Там же через одного – мои ровесники лежат. Со многими я дружил. И вот они ушли, не выстояв под натиском обрушившихся на них испытаний. Кого-то погубили алкоголь с наркотиками, кто-то погиб в перестрелке за чужие интересы, а кто-то, сдавшись, наложил на себя руки.
Иногда нет-нет да и мелькнёт мысль: «А ведь и я мог бы здесь лежать, среди одноклассников». Мог бы, если бы не деды-ветераны. Эх, деды… Степан Иванович… Николай Петрович…
Ведь это вы, словно маяк среди разгулявшейся стихии, стали мне ориентиром, помогли разобраться в том винегрете, что творился у нас в головах, и выстоять. Это вы научили меня бороться и побеждать. И сейчас вы – фронтовики, и живые, и мёртвые, словно путеводная звезда, примером своей жизни и смерти помогаете нам разобраться в перипетиях жизни и найти выход даже там, где, на первый взгляд, его нет.
Тяжкий вздох Якупа (выходит, это я вслух тут философствовал) вернул меня из печальных размышлений, и я опять взглянул на небо. Где-то в созвездии Малой Медведицы одна из звёздочек вдруг засияла особенно ярко и, то пропадая за набегавшими тучками, то снова выглядывая, принялась будто подмигивать мне.
