– Дед, – выдохнул я, – дед Степан. – И счастливая улыбка заблуждала на моём лице.
– Эх, деды, как вам там, у Бога? Дед Степан, наверное, на арфе сейчас наяривает, а Николай Петрович лютню небось освоил.
Смешок вырвался из моей груди, когда перед глазами, словно наяву, предстало лицо старого колхозника, пытающегося своими заскорузлыми пальцами извлечь хотя бы один звук из хрупкого инструмента.
И я снова посмотрел на мерцающую звезду.
– О-о-о-о, какие люди! Слева лес, справа бес, посреди Головорез! Здорово, бродяга! Чёй-то ты тут волочишься спозаранку? Не спится, что ли?
Стремглав вылетев из подъезда, я едва не сбил старого приятеля, по въевшейся с лагерных времён привычке сидевшего у лавочки на корточках и курившего в кулак что-то ароматное.
Бывший урка вальяжно опустил бычок в урну, рывком встал на ноги и в улыбке обнажил ряд жёлтых рандолевых зубов. Рад, значит.
– Здорово, морда автоматная. Отслужил никак?
И Витёк, обняв меня за плечи, привлёк к себе, обдав терпким табачным перегаром.
– С возвращением! А тут такое творится! Тебе дружки твои уже, наверное, поведали?
– Да, малость рассказали. Весело вы тут живёте!
– Ничего, оботрёшься, сам так заживёшь. Я вот помню, когда последний раз откинулся…
И тут его взгляд упал на мою правую кисть, где сиротливо скрючился многострадальный мизинец.
– А эт чё такое? – он ухватил цепкими пальцами рукав фланки и поднял руку, демонстрируя курам, мирно разгуливающим неподалёку, мой позор.
– Опять дрочильниками махал? Ну и на фига? Ты же не торпеда бестолковая. Сколько тебя учить можно – мойкой[20] нужно работать, моечкой. Чик – и всё. Я ведь тебе показывал.
– Ты что, Витёк, обалдел? Какая на хрен мойка? Я ведь в армии служил, Родину защищал, а не срок в зоне под Воркутой мотал. Вы всё перепутали, Виктор!
И я снисходительно посмотрел на друга. В ответ тот высморкался, вытер пальцы об ещё невысокую редкую траву и, сплюнув сквозь зубы, процедил:
– Ну-ну, слыхали мы тут кое-что про твою службу, защитничек. И как ты чуть на срок не уехал – тоже слыхали.
– Так не уехал же, – засмеялся я, – а если бы уехал, вот там твои уроки и пригодились бы. Колись, чего ты тут с ранья забыл? Меня, что ли, дожидался?
– Да нужен ты мне больно, – беззлобно проворчал Витёк и пожал плечами: – Голубей кормить приехал. Голубь – птица благородная, ей без присмотра никак.
Под моим недоумённым взглядом Виктор извлёк из кармана самокрутку, раскурил и продолжил, обдав меня сладковатым дымом.
– Калуга пьёт уже неделю, вот я за его «чубатыми» и присматриваю.
– Постой, а разве Калуги голубятник? Что-то я не слышал за него ничего такого.
Этого авторитетного жулика я знал плохо. Вернее, совсем не знал. Так, видел пару раз, когда он в компании подельников распивал червивку у нас на детской площадке. Он появлялся будто ниоткуда и также внезапно исчезал на несколько лет. Во время его последнего визита мне было, дай бог, лет двенадцать, и подробностей его бурной биографии я, по понятным причинам, не знал.
Слышал, что есть на белом свете такой вор – дерзкий и удачливый. Но чтобы он ещё и с голубями возился…
– Да ты что?! – задохнулся от возмущения Головорез. – Они с Макухой даже в Алёховской зоне до пятидесяти пар «якобинцев» держали. Тамошний хозяин был сам любитель этого дела и на причуды «тяжеловесов» смотрел сквозь пальцы, лишь бы порядок в зоне держался.
– Погоди, гости к тебе, походу, – Витёк показал головой мне за спину и снова высморкался.
Я обернулся и увидел, как во двор, притормаживая на выбоинах, въезжает восьмёрка цвета «мокрый асфальт», длинная антенна которой была понтовито завернута через крышу от капота аж до багажника.
– Чье это «зубило»? – спросил я, с интересом наблюдая, как гордость советского автопрома справляется с нашей «полосой препятствий».
– Дружок твой Славик Зайцев явился, – буркнул Витёк и снова задымил своей самокруткой.
– Наверняка по мою душу. Да, быстро у нас радио работает, – хмыкнул я и покосился на Беседина: – А что ты такое куришь сладкое? Либо тростник сахарный где-то надыбал?
– Балбес ты, Шмель. Это элитная «Вирджиния». Сам сажаю, сам курю. С большим трудом семена добыл, – гордо приосанившись, промолвил новоявленный мичуринец и тут же перевёл стрелки: – А, кстати, почему тебя Шмелём зовут?
– Это потому, что я разю, как оса.
Дурачась, я присел и выстрелил правой, обозначая удар по Витькиной печени. Не моргнув глазом, убивец затянулся и, выпустив дым мне в лицо, небрежно бросил:
– Это потому, что ты жужжишь, как пчела глупая. А чёй-то Зайчик твой такой пугливый стал или скромный? Видишь, стесняется подойти, – кивнул он в сторону «восьмёрки», остановившейся у второго подъезда.
И как бы услышав наш разговор, громыхая на всю округу несущимися из колонок стереосистемы звуками шансона, машина тронулась с места и остановилась перед нами, едва не задавив перепуганную курицу.
Дверь приземистой «тачки» распахнулась, и под ударившие с новой силой из салона аккорды Гарика Кричевского на свет явилась нога, обутая в добротная кроссовка и укрытая штаниной спортивного покроя с тремя адидасовскими полосками.
