Голос у деда был сильный, с хрипотцой, что называется, «под Высоцкого», и, выступай он сейчас перед публикой, наверняка разбередил бы душу многим. По его собственным воспоминаниям, песенка про лихого разведчика и его неверную жену пользовалась когда-то, огромной популярностью в народе и позволяла нищим привокзальным музыкантам заработать горсть-другую медяков на поллитровку и закусон.
Наверное, эта иронично-лирическая история запала фронтовику в душу, и в его исполнении я слышал её несчётное количество раз.
– под мягкое «вжик-вжик» вдохновенно выводил несостоявшийся побирушка.
Ехидно ухмыляясь, я полез в карман за мелочью для подаяния, но, вспомнив его пудовые кулаки, передумал. Секунду постоял, переминаясь с ноги на ногу, и, не выдержав, подхватил с надрывом несущийся из хлева мотив:
На миг в сарае установилась тишина, потом донеслось удивлённое: «Неужто Санька?», и в проёме двери, словно из-под земли, возник мой дед. Иванов Степан Иванович.
Невысокий кряжистый мужик, которого и язык-то не повернётся назвать старым, был одет в клетчатую шерстяную рубаху, заправленную в армейские брюки-галифе, и подпоясан армейским же, со звездой на бляхе, ремнём. На ногах деда Степана уютно устроились чёрные резиновые калоши поверх шерстяных вязаных носков, в которые были заправлены манжеты галифе. Седой ёжик волос венчал голову, сидящую на короткой шее, едва видимую из-за мощной «бульдожьей» челюсти. Густые морщины на красной обветренной физиономии распрямились, отчего открытое крестьянское лицо оказалось покрыто узкими белыми дорожками на дублёной цвета сургуча коже.
Дед радостно распахнул объятия, и мы, не сговариваясь, запели в голос:
С последней нотой дед шагнул навстречу и сгрёб меня в охапку.
– Вернулся, сукин сын, вернулся внучок, – всё время повторял дедушка, то прижимая меня к груди, то отстраняя и принимаясь вертеть во все стороны, осматривая словно коня на ярмарке, и, насмехаясь, восторженно цокал языком, заметив мои блестящие значки.
Внезапно что-то вспомнив, посерьёзнел и, ухватив меня мощной пятернёй, нагнул и врезал по шее лопатой, которая, по ошибке, у него рукой называлась.
– За что, дед? – простонал я, пытаясь собрать в кучу вылетевшие из глаз звёзды.
– Сам знаешь, стервец, – сохраняя на лице суровую маску, промолвил глава рода, – на всю страну фамилию опозорил, гадёныш. – Ты зачем у майора пистоль отнимал, зараза? – рассерженным туром ревел дед, норовя врезать мне ещё раз.
– Да какой пистолет, дед?! Ты сам подумай. Этот Карпов – майор, паскуда, брехун ещё тот. Сам его по пьяни потерял, а на меня списать хотел. Правда, нашёл потом, – напропалую врал я, пытаясь вырваться из железного захвата.
– А прапорщику тому глаз тоже не ты набил? Он сам упал, да? И так пять раз?
– Ну, тут уж точно я не виноват. Он первый на меня в автопарке с кулаками кинулся, ну я и дал, как ты учил. А он, собака горбатая, стучать побежал. Такой вот бессовестный человек, – оправдывался я, внимательно следя за дедовым кулаком.
– Правда, што ли? – пропыхтел дед и ослабил хватку, чем я без промедления воспользовался. Вывернувшись из захвата, отскочил метра на два и принялся потирать ушибленную шею. А крепко как он меня приложил. И то, надо думать, придержал предок руку, пожалел потомка. Нет, ну могуч он у меня, что там говорить.
– Конечно, правда, – обиженно промычал я, – когда я тебе врал? Сами нарываются, а потом жаловаться бегут. Гнилой сейчас народец, Иваныч, пошёл, не чета тебе, – польстил я деду, наблюдая за его реакцией – проглотит или нет? Лицо фронтовика осталось бесстрастным.
А в этот раз я не врал. Прапор тот, Соколов его фамилия, был из срочников одного со мной призыва. Имея характер скверный и нестойкий, он не сумел правильно поставить себя среди сослуживцев и, сообразив, что дело пахнет керосином, пожелал влиться в дружные ряды российских «кусков». Благо технарское образование у него имелось.
И вот это чучело, едва закончив школу прапорщиков и нацепив погоны с двумя маленькими звёздочками без просвета, заступил со мною в наряд по автопарку и тут же начал качать права. Оборзел настолько, что попытался припрячь меня драить немытые полы в дежурке. Меня! Уважаемого «деда» за два месяца до дембеля! Совсем, чушок, страх потерял.
