После сытного застолья у хлебосольного шашлычника Ашота, где Заяц, не обращая внимания на пылающие гневом взгляды хозяина, вовсю любезничал с Лариской, крутившейся поблизости, мы заехали в бильярдную и, несколько часов погоняв там шары, отправились туда, где, по словам Славки, можно было получить «непередаваемое наслаждение».
На подъезде Заяц газанул и, лихо вывернув руль, юзом подкатил ко входу в заведение, на фасаде которого неоном горела броская надпись «Парадиз». Этот бар в нашем городе открыли недавно, и он сразу снискал себе славу «крутого» клуба. Стоял он на балансе ГОКа, и попасть сюда мог далеко не каждый.
Из приземистого двухэтажного строения доносилась ритмичная мелодия группы «Ace of Base», приглушенная цветными витражами окон. У мраморных ступеней клуба небольшими группками кучковалась молодёжь, надеявшаяся всё-таки проникнуть в этот рай. Но суровый привратник, в костюме и при галстуке вставший на пути паломников, был неумолим и лишь некоторым по каким-то своим соображениям делал исключение. Сделав шаг в сторону, он одобрительно кивал счастливцам, и те, радостно щебеча, тут же проникали в вожделенный заповедник.
Из припарковавшейся рядом с нами иномарки выбрались двое солидно одетых мужчин среднего возраста и неспешной походкой людей, «право имеющих», проследовали внутрь кабака, даже не взглянув на заискивающе улыбнувшегося им вышибалу.
– Испанцы, – буркнул Славик в ответ на мой вопрос, – на ГОКе мелзавод строят.
И уже пижону-вышибале в костюме:
– Это Саня Шмель. Запомни его, Вовчик! Он теперь с нами.
И, нарочито задев Вовчика, он шагнул в зал. Я, расправив плечи, следом.
А в зале дым стоял коромыслом. В буквальном смысле слова. Гремела музыка, проносились мимо официанты. В ярких лучах софитов и блеске зеркал причудливо ломались фигуры танцующих, временами скрываясь в клубах дыма, пускаемого из не заметных глазу отверстий.
– Вот это уровень! – с порога восхитился я и тут же язвительно подумал: «Не то что у Болика халупа. Постой, а не на эту ли роскошь наш главарь намерен лапу наложить?» И тут же отмахнулся:
– Плевать, на эту или на другую. Главное – наше будет. И тут же сам себе добавил:
– Да, НАШЕ! Бандит я или не бандит?! – и посмотрел в дальний угол зала, где за столиком вальяжно расположилась четвёрка крепких парней в спортивных костюмах. Коллеги по цеху что-то обсуждали, бурно при этом жестикулируя. Кажется, это у них «распальцовка» называется. Один из «братков» посмотрел на меня, расплылся в улыбке и приветственно замахал руками.
Это был Толик Филатов. Филин. Друг детства. Весь восьмой класс мы с ним за одной партой отсидели. Потом он в техникум поступил, а я в девятом остался, что не мешало нам дружить и вместе мотаться. Он и на службу мне писал, не забывал. Не разлей вода мы с ним были, и вот теперь, значит, сошлись наши пути-дорожки.
– Шмель! – кричал Филатов на весь зал, перекрикивая музыку. – Шмель, давай к нам! Чё ты там примёрз, в натуре!
– Здорово, парни, – подойдя, я поздоровался со всеми за руку и тут же был едва не задушен в медвежьих объятиях Толика.
– Здорово, мореман! – орал он мне в ухо. – Чудовище ты водоплавающее!
И он, рывком, будто штангу, оторвал меня от пола и принялся кружить, демонстрируя всем желающим. Желающих посмотреть, что такого у «братвы» стряслось, хватало. Но все они оказались людьми скромными, желания разделить радость от встречи друзей не выказывали, а лишь косились на нас с интересом, пряча любопытство подальше в себя. Чувствуется выучка. Похоже, мои новые друзья уже успели себя зарекомендовать. Ай да Болик, ай да сукин сын! Пока я служил, он тут с парнями время зря не терял!
– Филин, блин, поставь, где взял! – не стесняясь, заорал я на друга и слегка хлопнул его ладонями по ушам.
– Да пожалуйста, – всё с той же улыбкой пропыхтел он и водворил меня к торцу стола.
– Вы дурно воспитаны, Анатолий, – дурачась, попенял я ему и принялся заправлять выбившуюся майку обратно в штаны. – Разве можно так себя вести в приличном месте? – И я громко высморкался в салфетку.
Правила поведения в этом тесном и замкнутом мирке людей, противопоставляющих себя обществу, были просты и понятны мне с детства. Мы – дети окраин, не обременённые культурой поведения, прошедшие дворовый ликбез и выросшие на «понятиях», даже слова из песни Макаревича: «…не стоит прогибаться под изменчивый мир, однажды он прогнётся под нас…» понимали по-своему. И, наплевав на всех, не желая «прогибаться», вели себя развязно, считая, что только так могут держать себя «конкретные пацаны».
Филин на секунду замер, похлопал глазами, соображая, с кем это я сейчас разговаривал, а врубившись, что это я «типа пошутил», громко заржал и, хлопнув меня по плечу, сделал знак официанту.
– А куда это Заяц испарился? – усевшись за стол и сделав глоток «колы» прямо из бутылки, поинтересовался я.
