Некоторые посетители ресторана, захмелев, приняли этот неофициальный гимн Мурманской области за «медляк» и решили размяться. На танцполе образовались парочки, которые, тесно прижимаясь друг к другу, медленно кружились по паркету. Заслушавшись исполнителей, я мерно покачивал ногою в такт, чего-то там подпевая. Расчувствовался настолько, что даже злость на бестолкового Картоху куда-то пропала, растворилась в героическом морском эпосе.
Я со значением обвёл взглядом окружающих. Картоха отвернулся.
Не устояв перед бурей эмоций, захлестнувших меня, забрался к певцам на возвышение, и закончили мы уже вместе:
– Александр Иванов! – объявил во всеуслышание Славик, как только стихли последние аккорды.
Я тут же, переняв у друга микрофон, пробасил:
– Вячеслав Зайцев!
И, склонив головы к микрофону, вдвоём прокричали:
– Десятая школа! Форевер!
От нашего стола нам дружно заулюлюкали парни, а соседи, подбадриваемые Секачом, поощрительно захлопали.
Двигаясь через весь зал к своим, мы, словно ледокол, рассекали волны танцующих, толкаясь и наступая им на ноги. Никто из столкнувшихся с нами не посмел выказать свое неудовольствие. Кто-то молча отступал в сторону, кто-то, робко улыбаясь, почтительно здоровался. Но никто не рискнул преградить нам путь и призвать к ответу. Было заметно, что многим не понравилось наше выступление, а проще сказать – выпендрёж. Но они молча проглотили и, делая вид, что их это не касается, занимались своими делами. Видать, народец уже понял, кто тут главный, и это радует. Похоже прав был Славка, когда трепался о волках и овцах. Мы – стая! А эти бараны вокруг только на то и годятся, чтобы их стричь и резать. И плевать мне на них. Каждому – своё, как говорится.
– Слушай, Славян, – догнал я Зайца, – а где те испанцы, что перед нами заходили? Что-то я их здесь не вижу.
– И не увидишь, – оскалился Зайцев, – они – голубая кровь, белая кость, чтоб им… – он грязно выругался. – В отдельных кабинетах господа гуляют. Не по чину им с простыми якшаться. Вон, видишь, ещё князья пожаловали, – кивнул он в сторону барной стойки, мимо которой шефствовали трое мужчин с надменным выражением на постных лицах.
– Руководство гоковское развеяться изволило, встряхнуться, так сказать. А чё им, ведь это их кабак, они даже под расстрелом в общем зале не сядут. Не по масти, – продолжал брызгать слюной Зайцев. – Но ничего, брателла, – Славик стиснул мне плечо могучей пятернёй, – скоро всё изменится, потерпи. Не сегодня-завтра попрём мы этих, – он кивнул в сторону кабинетов, – и сами там сядем.
«Эгей, голубчик, а ты ведь, похоже, завидуешь, – озарило вдруг меня, – при всей вашей браваде правите балом не вы. Другие здесь хозяева жизни. А все ваши понты только и годятся на то, чтобы лохов разводить».
Мне стало скучно. Ощущение превосходства и вседозволенности оказалось на поверку фикцией, миражом, родившимся в разгорячённом мозгу.
– Ладно, Саня, не кисни. Пройдёт и по нашей улице инкассатор. Пойдём лучше с пацанами перетрём, чё-то у них там веселуха какая-то.
И он подтолкнул меня в направлении стола, где четвёрка развеселившихся бандитов живо что-то обсуждала.
Присев рядом с Секачом, я несколько минут слушал его историю любви с женой замухрышки-коммерса. Пикантность ситуации состояла в том, что ветреная жена была намного моложе мужа, работала учительницей в школе, и у Вовы Секачова она вела математику в десятом классе.
Когда Вовчик на выпускном вечере зажал училку в классе и в первый раз признался ей в любви, то та, строя из себя высокоморальную особу, отвергла приставания прыщавого юнца. Даже вроде бы пощёчину влепила. Но спустя несколько лет сердце математички не устояло перед лихим бандосом Секачом. И поддавшись страсти, классуха ухнула в порочный омут с головой, чуть ли не каждый день отдаваясь рэкетиру, крышевавшему её супруга.
Недавно «рогоносец Бонасье», как окрестили его между собой бандиты, заподозрил жену в неверности и попросил «крышу» найти и покарать любовника. Жену он почему-то прощал. И теперь коллеги Секача, громко смеясь, обсуждали, как тому «и рыбку съесть, и на хрен не сесть». Вариантов предлагалось множество. За основной принимался тот, где терпилой за любовь бандита и блудливой училки должен был выступить какой-нибудь лох из должников.
