Таксист остановил свою «девятку» у входа в бандитскую резиденцию, в чьих тёмных окнах отражалась полная луна. На мой вопрос о цене проезда он как-то странно посмотрел на меня и простуженным горлом прохрипел:
– Чё за дела, Лиль?
Та снова заливисто засмеялась:
– Саня новенький у нас. Недавно из тайги вернулся. Про льготный тариф ничего не знает.
– А-а-а-а, ну, тогда ладно.
Длинный понимающе кивнул и, газанув, исчез за поворотом.
Лилька, без труда отыскав в связке нужный ключ, не зажигая свет, по-хозяйски прошла по коридору и, войдя в третью по счёту дверь, остановилась у видавшего виды дивана.
– Часто здесь бываешь? – стоя в дверях, спросил я.
– Не часто, но бываю. А что, ты меня уже не хочешь? Брезгуешь?
– Да нет, мне по барабану.
– Ну вот и хорошо. – И бывшая недотрога, достав из шкафа бельё, принялась споро застилать постель.
Над садом стоял ровный низкий гул пчелиного роя. Работяги-пчёлы, махая своими прозрачными, неокрепшими ещё после зимы крылышками, деловито перелетали с дерева на дерево, по капельке собирали нектар, заодно опыляя разбушевавшиеся цветом яблони. Вот, наполнив под завязку свой «бункер», одна из пчёл тяжело оторвалась от лепестка и, натруженно гудя, понесла свою добычу в родной дом. За ней ещё одна, и ещё… и ещё… На смену им прилетали их товарки и тут же принимались за дело. Что-то сердито бормоча, по соседству с пчёлами в раскрывшемся наполовину бутоне ворочался толстый шмель в красной от пыльцы шубе.
На крыльце дома, чья крыша, словно в белом дыму, скрылась в ветвях цветущего сада, сидел мальчишка лет шести, торопливо откусывал от краюхи белого хлеба, запивал его парным молоком из алюминиевой солдатской кружки и нетерпеливо поглядывал куда-то в глубь двора.
«Интересно, кто это?» – мелькнула мысль и тут же на меня дохнуло давно забытым запахом, а нёбо обожгло теплом того самого бабушкиного хлеба из печи.
Паренёк разломал недоеденную краюху пополам и принялся крошить мякиш курам, разгуливающим вокруг. Куриный вождь, кочет Петька, придирчиво скосил на мальца глазом, но возражать не стал, а, хлопая крыльями, прокричал грозный клич и принялся с достоинством склёвывать хлебные крошки.
Из сарая, непрерывно жуя на ходу, словно пава, важно выплывала Зорька. Кормилица, не замечая едва успевшего смыться из-под копыт зазевавшегося кота, проследовала на середину двора, остановилась и протяжным «Муууу» оповестила округу о своём явлении. Поспешая за коровой, в чистеньком передничке шла бабушка Анисья, левой рукою поправляя ситцевый белый в горошек платок на голове. В правой она несла подойник с молоком, которое белой шапкой пены грозило выплеснуться наружу.
Меж тем мальчишка, дождавшись, когда Зорька поравняется с ним, сунул ей в рот остатки хлеба, задумчиво посмотрел на самодельные лук со стрелами, лежащие у крыльца, и решительно взял в руку короткий кнутик, слаженный дедом вчера вечером.
«Не до баловства сейчас», – раздался у меня в голове строгий мальчишеский голос.
Бурёнка, дожевав подношение, благодарно лизнула деловитого шкета по щеке и, убив хвостом назойливого слепня, важно прошагала на улицу через распахнутую калитку.
– Но, не балуй! – спохватившись, запоздало прокричал вслед корове пацан и, щёлкнув кнутом, поспешил за ней.
«Так этот мальчишка – я и есть! – вдруг понял я, ощущая на щеке мокрый след от шершавого «поцелуя» Зорьки. – Точно я – вон и «колёса» на нём – мои…» – разглядел я мелькнувшие в калитке ботинки на зелёной резиновой платформе, которые мне дед на шесть лет подарил.
«А где дед-то?» – подумалось, и тут же я услышал характерное: «Тук-тук. Тук, тук, тук» – молотком по лезвию косы-«литовки» из-за курятника.
– А и верно, Троица ведь сегодня. Бабушка всю хату свежим сеном застелила. Запах такой – что аж дух перехватывает. Сенокос в самом разгаре – вот дед и старается спозаранку, – мухами крутились мысли. А перед глазами вновь появился мальчишка, гонящий по улице корову, торопясь догнать удаляющееся стадо.
На краю поднятой коровами дорожной пыли, утопая босыми ногами в зелёную мякоть травы, стояла девушка в светлом сарафане и с венком из белых ромашек на голове. Она откусывала от зрелого сочного яблока и, звонко смеясь, глядела на то, как важно стегаю кнутом по земле я – маленький.
– Да ведь это Любаша, Николая Петровича – учителя внучка, – узнал я, – ты смотри, какая стала, а я и не заметил, когда.
Люба будто светилась, завораживая внутренней чистой красотой.
– Любаш, в клуб сегодня пойдём? – решился спросить я, а та, не слыша, молча повернулась и, подхватив стоящие у колодца полные вёдра, медленно пошла по узкой тропинке.
– Люба, постой, я помогу, – кинулся я вслед за ней и чуть было не улетел в глубокую яму, невесть как образовавшуюся на моём пути.
– Вот, чёрт, – выругался и стал нетерпеливо оглядываться в поиске выхода. Силуэт Любови уже был едва заметен вдалеке.
