– Да, не ожидал я от тебя такого! – радовался жизни Славик. – Как ты быстро с этим хряком сообразил. Ну, теперь не отвертится, свинота. Будет двойную таксу платить как миленький. А ты далеко, Шмель, пойдёшь. С такой-то хваткой, – продолжал восхищаться приятель, но, заметив гримасу на моём лице, посерьёзнел: – Погоди, ты что, и вправду эту старуху пожалел что ли? Ну ты даёшь! Нельзя быть таким слезливым. Всех сирых и убогих не обогреешь. В этой жизни волчьей выживает сильнейший. Или ты думаешь, что Сопля от того, что ты ему нос разбил, воровать перестанет? Ещё больше начнёт! Деньги, на которые я его напряг, отбивать то как-то нужно.
Мне опять захотелось кому-нибудь нахлобучить. Заяц – самый лучший кандидат. Но я всего лишь стиснул зубы и процедил: – Поучи учёного, гражданин верчёный. Хватит языком чесать, пошли дальше денежные средства у честных граждан вымогать. Кто у нас там следующий?
Она стояла, упрямо поджав губы, и смотрела сквозь нас, словно в пустоту. Наша первая учительница, Надежда Васильевна Синичкина, сильно сдала с тех пор, как я её видел последний раз три года назад. В её причёске почти не осталось волос природного русого цвета. Они остались в прошлом некогда видной жизнерадостной женщины, уступив место рано пришедшей седине. На её лице добавилось морщин, а на руках появились зловещие признаки старения, пигментные пятна. Надежда Васильевна положила на стол, сверху тряпок, которыми она торговала, белый конверт и, обращаясь к явно робеющему Зайцу, ледяным голосом произнесла:
– Что-то ещё, Зайцев?
Меня она упорно не замечала.
– Да нет, всё в порядке, – встрепенулся бывший двоечник и, сунув конверт, в уже порядком разбухшую сумку, почапал дальше.
– Как же так, Славян, – догнал я его, – зачем она здесь?
– А куда ей деваться? В школе совсем платить перестали, а дочка после родов в кому впала. Год уже бревном лежит. Вот и приходится нашей Наденьке выкручиваться. Ничего, она баба сильная, выдюжит.
– И тебе её не жаль? Ведь она нас с тобой писать-читать научила. Тебя от отца пьяницы спасла, когда он вас с ножом по бараку гонял.
– Жаль? А меня кто пожалеет? Нет, друган, тут каждый сам за себя. Писать научила… Так ей за это зарплату платили. И нечего меня на жалость давить, а то я сейчас расплачусь. Вон ещё один убогий стоит, сострадания ждёт.
За прилавком с чудными резными фигурками зверушек, чуть скособочившись, стоял наш одноклассник Серёга Петряев и застенчиво улыбался. Серёжка, когда я лет семь назад пропорол в лесу ногу о сук, волок меня на себе до трассы. А это километра два будет. По лесному бурелому. Может, тогда он и заработал ту грыжу межпозвоночную, что так скрючила его и сделала на всю жизнь инвалидом.
Сергей, всё с той же блаженной улыбкой, отдал Зайцеву конверт и принялся с каждой по очереди знакомить меня с поделками, рождёнными в его руках.
– Вот это – Ёжик, а это – Медвежонок, а это – Заяц. Cмотри, какой важный, на нашего Славку похож, – улыбка на лице умельца стала ещё более радушной.
«Гады! – пульсирующей точкой билось в голове. – Гады. Да разве так можно?! На кого вы, суки, лапы подняли?!»
– А ну-ка, Слава, притормози на минуту, – догнал я удалившегося подельника. – Волки, говоришь… Закон жизни… Шакалы вы, а не волки. Паразиты, сосущие кровь. Гниды. Давай последние два конверта сюда.
Одноклассник удивлённо поднял бровь и посмотрел так, как будто видел меня впервые.
– Ты что, Шмель, чебуреками траванулся? Или этих пожалел? – и, подойдя ближе, вполголоса добавил: – Ты же сам мне говорил, что у Ашота в шашлычной тебе понравилось.
– Что понравилось? Да, быку морду набить было весело. Но последнее у бедолаг забирать – это скотство.
– Последнее?! Да у них, если хочешь знать…
– Деньги!
И Заяц, рассмотрев в моих глазах что-то такое, перестал спорить и: вынув из барсетки конверты, протянул их мне.
– Шмель, ты, конечно, пацан авторитетный, но перед Боликом ответить придётся.
– Я отвечу! Я вам всем козлам отвечу! – гнев душил меня, руки так и чесались врезать подонку, в которого превратился друг детства.
С трудом сдержавшись, я резко развернулся и пошёл к Петряеву, который, улыбаясь, показывал ёжика солидной даме с ребёнком. Завидев меня, та тут же подхватила чадо и удалилась.
– Серёг, – подойдя, я выложил перед ним оба конверта, – тут деньги твои и Надежды Васильевны. Ты уж передай их ей как-нибудь сам, а? Я не смогу ей в глаза посмотреть. И больше не платите, – никто вас не тронет. Я отвечаю.
Такси остановилось у подъезда, и я полез в карман за деньгами расплатиться. Вчерашний знакомец Длинный удивлённо засопел.
– Держи, держи, Игорёк, – протянул я ему купюру, – я больше не «льготник».
– Да? Быстро это у вас делается. Нет, всё равно не возьму. Может, ты завтра назад вернёшься, а нет, так они тебе и самому пригодятся, – отказался осторожный таксист и, развернувшись, попылил дальше, по своим таксистским делам.
– О, гля, гля, мафия приехала, – заорал от голубятни Головорез, где они с Калугой играли в карты. – Давай к нам, расскажешь, как вы комиссара Катани замочили.
– Да пошли вы, – огрызнулся я.
