Мама утешала себя в первую очередь. Её ведь часто называли сумасшедшей, потому что родила четверых. Говорила, что один или два прута переломить куда легче, чем шесть или двенадцать. Вместе и на холоде теплее, и в голоде сытнее. Но не сбылось, не получилось большой семьи с оравой внуков для мамы. Никогда не вырастут братья, не женятся. И мы с Липкой не смогли уберечь своих малышей.
Я навеки рассталась с Отонькой, потому что не могла поступить по-другому. А Липкиного сына украли из квартиры в ночь убийства. По горячим следам его не сумели найти, несмотря на все старания Озирского. Это означает только одно — надежда тает с каждым часом, с каждой минутой. А потом исчезнет совсем…
Когда я летела из Стамбула в Москву, всю дорогу ревела, кусала носовой платок. Грызла пальцы, ногтями царапала ладони. Утешала себя только тем, что смогу помочь сестре с племянником, если уж собственная личная жизнь разбита вдребезги.
Но Озирский, встретивший меня в аэропорту, сразу же сообщил страшную весть. Липка зарезана прямо в нашей квартире, пасхальным вечером. Вероятно, это сделал Коля Матвиенко, который ревновал её уже давно. А маленький Андрейка пропал, и найти его пока не удалось.
Лишь после этого он спросил меня, где же Октябрина. Я ведь собиралась приехать с ребёнком. Я попросила шефа подождать, дать мне прийти в себя после страшного известия. И только через неделю, свыкнувшись с мыслью о том, что никогда не увижу Липку, я рассказала свою горестную историю.
Странно, но я не испытываю ненависти к Кольке Матвиенко. Даже удивляюсь этому, но ничего не могу с собой поделать. Колька не мог сделать это в здравом уме. Он был и в детстве куда мягче меня. Я лезла в драки, и Колька разнимал нас с соседскими мальчишками. А потом мазал зелёнкой мои ссадины и уверял, что ничего не расскажет тёте Рине — чтобы не заругала.
Как же ему тяжело пришлось, бедному, если он решился на преступление! Жалостливый, застенчивый, добрый хлопчик… Он не убийца, нет! Колька — лишь орудие, как наш кухонный нож. Сам по себе он не может быть виноватым.
Я подставила солнцу мокрое от слёз лицо. Попыталась представить себе Кольку. Его пёстрые, как птичьи яйца, глаза, пегую чёлку, оттопыренные уши. Прошлым летом мы встретились, и я удивилась, что Колька совсем не изменился. Он остался тем же тощим, вертлявым мальчишкой, с которым мы хоронили кузнечиков в спичечных коробках. И Колька переживал взаправду, даже плакал.
Я уже не говорю о том, что было после кончины их цепного пса Байкала. Тут Колька чуть не бросился в яму за дворнягой. Ещё один день, вернее, вечер всплыл в памяти. Мы с Колькой ехали по шоссе на велосипедах. У меня был «Школьник» без рамы, у него — мальчиковый «Орлёнок». Кругом была степь, вдали высились терриконы. Прямо перед нами заходило красное солнце. И небо было безоблачное, как наше детство.
Липку мы нянчили вместе. По очереди катали её коляску, учили сестрёнку ходить. Справляли её первый день рождения, и несколько дворов гуляло до утра. Колька Липку очень любил. И я до своего приезда в Москву радовалась, что именно он станет моим зятем. Не вышло у нас пожениться, но всё равно станем одной семьёй. И вдруг слышу от Андрея, что главный подозреваемый — заядлый голубятник, юннат, кроткий и трогательный Колька…
Когда в последний раз гостила в Донбассе, ещё в девяностом, Колька показывал своё птичье хозяйство на чердаке. Он махал шестом с привязанным к его концу флажком. От него я и узнала, что в Москве на подоконниках гадят скалистые голуби, а есть ещё много разных пород.
Микола особенно любил турманов: чёрно-пегих, красно-пегих, серых московских. Он за бешеные деньги тогда купил белого русского бородуна. Эту старинную породу вывели ещё в восемнадцатом веке для графа Орлова. На Галину Петровну, Миколкину мать, это не произвело никакого впечатления. Она не выдрала сына лишь потому, что ему уже было пятнадцать лет. Правда, неделю с ним не разговаривала.
Микола наказания не заметил, он помешался на бородуне. Кроме него, никого не видел. Часами мог рассказывать про «божьих птах», как часто называл голубей. Без него я никогда не узнала бы, что есть Бакинские бойные голуби и бухарские барабанщики. Воркование последних, объяснил Колька, напоминает барабанный бой.
Где же теперь все его подопечные — курчавые, чубатые, с мохнатыми ножками? Ненормальная я баба! Человек родную сестру убил, племянника похитил, а я о голубочках его печалюсь…
Но ведь и я не безгрешна. Та Оксанка, что лазала на голубятню по приставной лестнице, не подозревала, что убьёт пятерых. Что пойдёт по заданию руководства на позор и на смерть. И душа её зачерствеет, как хлеб — когда-то горячий и мягкий.
Колька никогда не был особенно ревнивым. Может быть, он скрывал истинные чувства. Гасил пожар страстей? Пытался, глядя на голубей, очиститься душой? Не знаю. Каждого голубя Колька выхаживал, если тот заболевал. Когда любимого «спортивного» сожрал сокол, Колька буквально по земле катался. Я боялась, что он свихнётся.
