В то утро в Александрию пришла зима. Вода дельты разлилась по пахотным землям, по ней носились чумазые детишки и невзрачная скотина, холодный ветер приносил капельки моря, над всем этим белело небо.
В то утро они поняли, что их побег обнаружен. Там, под Альпами, в Берне, в скучно устроенном городе тихой распущенности.
Пришла пора возвращаться. Третий муж Анки и Элен, пятилетняя дочка Кита, наверное, провели все эти дни, сидя в кафе, поедая фруктовое мороженое с шоколадным соусом, тупо разглядывая заснеженные вершины окрестных гор. Они появятся, загоревшие под солнцем Средиземноморья, и спросят: «Не заждались ли вы нас?» – но ничего подобного не произойдет, потому что пароход, на который погрузился Кит Эванс, исчезнет в море неподалеку от Мальты. Анка просто растворится в соленой пене, в хамсине, который задувает в полдень, в утренней дымке или в воздухе, пропахшем гарью, летучими рыбами и птицами, говорящими на тысяче языков. Судно, портом приписки и пунктом назначения которого был город Генуя, пристало через два дня после отплытия из Александрии. Несмотря на то, что ее имя – Анка Гортран – числилось на листе бумаги с надпечатанным заголовком: «Список пассажиров», ее среди таковых не оказалось. Капитан и несколько моряков подтвердили:
– Красивая женщина, элегантная.
– Симпатичная дамочка.
– Она была в белой кружевной шляпке…
– Жуткая баба, к тому же зрелая и слишком утонченная.
И так далее – презрительно, болтливо и неуверенно…
Так или иначе, бабка Анка так и не ступила на генуэзскую землю.
Капитан и моряки, что интересно, утверждали, будто в ее каюте из многочисленного багажа, который подняли на борт пять носильщиков, осталась только сумка из телячьей кожи. В ней был картуш – имя фараона на золотой цепочке, шелковый платок малинового цвета и алебастровая ручка элегантной трости в форме пениса, похожая на ту, что держала в руках Невена в саду своей провинциальной виллы.
Conflanes, Paris, июнь 1998 года
Париж весной. Очарование трепещущего света и пьянящих ароматов.
– Только здесь, в Париже, бывают румяные рассветы, сверкающие полуденные часы и глубокие светлые вечера, – сказал ты в первое утро, когда мы лежали в измятой постели и сквозь маленькое замызганное окошко в кровле смотрели на башни-близнецы собора Парижской Богоматери.
Это было первое утро нашего брака.
Этим утром я проснулась одна. Кровать была пустой и холодной.
Милош уехал с теткой Кристиной в Евродиснейленд. Во второй раз на этой неделе. «Ребенку это необходимо. Он так страдал в той безумной стране», – сказала Кристина.
Я знаю, что ты думаешь об этом… И, конечно, о ней, о моей тетке Кристине…
Они долго собирались. Надевали удобную одежду, упаковывали бутерброды, соки, шоколадки. Потом уехали. Я осталась. Одна в большом доме, окруженном сосновым лесом, в доме, полном запахов, в комнате, окна которой смотрят на слияние Уазы с темно-зелеными водами Сены.
– Совсем как Калемегдан в Белграде, знаешь, только поменьше, – сказал мне недавно Ив, теткин, как она говорит, приятель. Мы бы сказали просто – любовник. Мужчина шестидесяти лет, который в рабочие дни живет в маленьком (78 метров) апартаменте в Париже, два дня уикенда, пятницу и субботу, проводит в Конфлане, а в святой день, в воскресенье, утренним поездом едет в Кан на Ла Манше, в гости к семье своего сына.
Забавная жизнь…
– Да, месье Ив, только меньше. Намного меньше…
Впервые за много лет я осталась в одиночестве. Сама, без ребенка. Без тебя. Одна в тишине, полной запаха сосен.
Тишина опасна для людей, в душе которых нет мира. Тогда она превращается в ад.
Но что делать мне ранним воскресным утром, одной в чужой стране? Сгореть в аду, так, полагаю, ты бы ответил мне. Но как поступить весной, когда все цветет, зреет, буйствует? Что? В Париже, в городе, который его жители, поверив Хемингуэю, называют праздником, который всегда с тобой.
– Мы посетим, Вида, все места, которые так нравились нам в Риме, – однажды Црнянский сказал весной, прекрасной, как я полагаю, какой только и может быть весна в Риме, когда в бешеном пламени горел Белград, на который обрушились немецкие бомбы.
Да. Обойти все места, которые когда-то нам нравились в Париже.
Лето 1984 года.
