Было бы интересно опять найти, пройтись, посидеть в Латинском квартале в том египетском ресторане (который, представь, теперь называется «Хеопс»), где подают большую, величиной с батон, булочку, начиненную тунцом, овощами, разнообразными приправами и соусами, которой хватило бы на завтрак, обед и ужин. Было бы приятно спрятать свои мысли, тоску и печаль в шелестящем оазисе небольшого, спрятавшегося от глаз туристов сквера у северных стен Дворца Инвалидов, а потом выдержать полчаса в сыром вагоне метро до кладбища Пер Лашез, в котором мы, позволив солнцу увянуть над восточными контурами города, ехали, чтобы выпить красного вина с Джимом Моррисоном и его многочисленными последователями из разных стран мира, пришедшими на его могилу. На закате мы старались раньше других любовников найти тихое, неприметное бистро, красивое и удобное для провинциалов, типа того, в котором сидели Хамфри Богарт и Ингрид Бергман, когда немцы входили в Париж. Здесь, в этом кафе, которое нам показалось таким прекрасным, таким нашим, они в последний раз виделись перед новой встречей в Касабланке.
– Play it again, Sam, – сказал Богарт черному пианисту, свидетелю прежней романтической любви, и все вспоминали это, хотя мало кто знал, что в старом квартале Хельсинки в тридцатые годы этого века существовала антикварная лавка с необыкновенно длинным названием – «Сыграй это снова, Сэм».
Эта мелодия была мотивом воспоминания, звуком, эхом, призывом к незабытой любви.
Что мы тогда искали в Париже, мы – влюбленные и счастливые?
– Париж можно читать, – написал Кальвино. – Можно ждать, что найдется давно потерянное нами или то, что мы считали потерянным – свое или чужое прошлое.
Ничего подобного. Мы искали будущее. Мы искали тихое, незаметное бистро, брассерию, где можно было бы заказать кальвадос и по памяти, с глубокой верой в счастье, которое мы завоевывали и которое должно было длиться вечно, цитировали куски из «Триумфальной арки» Ремарка.
Воспоминания?
Нет. У меня нет воспоминаний.
Мы забыли о печальных дождях, напитавших страницы книг Ремарка.
Единственное, что интересовало нас – это любовь.
Любовь.
Дождь заливал кроны, зеленые зонты Булонского леса. Желто-белый поезд, вагон для некурящих, чистый, тихий, немножко печальный, отклеился от перрона вокзала Сен Лазар и направился в пригород. Поздней весной в наших краях жгут костры, а здесь светится печаль. Огромная горящая печаль…
– Где ты сейчас, мой Белград?
И где сейчас ты…
Внезапно затаившийся ветер, разбойник, прятавшийся в кустах, выскочил к ним и бросил в лица горсть песка. Иван обнял ее. Они шли по березовой аллее. Ночь уходила. Они молчали. Каждый с грузом своих мыслей.
Иван только что вернулся из Белграда. Прилипший к подметкам асфальт все еще источал городской запах. Возвращаясь в город на реке, он трижды перечитал письмо Ирины. И ничего не почувствовал. Словно эта молодая, красивая женщина обращалась не к нему. Как будто он не был знаком с ней. Пустота. И ничего более.
Он дремал в переполненном автобусе, пробиравшемся сквозь полуденную жару Паннонии, ему казалось, что они с Невеной возлежат на гребне мутной речной волны, а в небесах банды облаков готовятся пролить дождь.
Она ждала его.
Невена. Красивая. Загоревшая под солнцем. Свежая.
Все было позабыто. Неприятное путешествие, давка, идиотские рассказы попутчиков, ужасная музыка, натужный юмор, неудачная репетиция, нервы, все…
Они пили пиво в саду кафе «La Costa». Кружку за кружкой. Пили и молчали…
Сумрак подобрался тихо. Сначала он захватил кроны деревьев, потом под приглушенный звон спустился с колоколен на крыши домов, на парящие во мраке немые кораблики. Сползая на землю, захватывая широкие однообразные ворота и выходящие к реке улочки, небольшие, окруженные вишневыми деревьями площади, он делал его лицо все темнее. Господин мрак. Завоеватель. Ангел света, день, еще раз вспыхнул над рекой, после чего удалился в свое укрытие. В око реки, в запах деревьев, в шепот любовников…
Невена сказала:
– Когда ты уходишь, мне кажется, что никогда больше не вернешься.
– Боже, каких бы прекрасных детей я тебе наделал! – произнес Иван, поднимаясь.
Он думал об этом, слизывая в березовой аллее капли дождя с ее губ.
День был ясным, напоенным запахом сосен. Хватая его ртом, совсем как снежинку, порхающую вроде нежного быстрого мотылька, Савич легко прохаживался, не спеша – это был привычный утренний шпацирунг – давая знать прохожим, что прогулка доставляет ему удовольствие, что он наслаждается променадом по главной улице города великого герцога. Отвечал на приветствия сдержанной улыбкой, касаясь большим и указательным пальцами полей цилиндра, обязательным легким поклоном в сторону элегантных господ и аккуратно наряженных дам, которые узнавали его и помнили по ролям, сыгранным на сцене Веймарского придворного театра.
