– Спокойно, Тедди. – Крис повторял это до тех пор, пока Тедди не перестал дергаться. Очки у него покосились, на груди болтался провод от слухового аппарата.
Когда он окончательно угомонился, Крис повернулся ко мне:
– Какого черта вы подрались, Гордон?
– Он хотел увернуться от поезда. Машинист бы его увидел и сообщил бы копам. За нами бы приехали.
– Ну да, больше им делать нечего. – Тедди уже не злился. Буря прошла.
– Горди хотел как лучше, – заметил Верн. – Давайте, миритесь.
– Мир, парни, – поддержал его Крис.
– Ну, ладно. – Я протянул руку. – Мир, Тедди?
– Я бы увернулся. Ты согласен, Горди?
– Да, – сказал я, хотя внутри у меня похолодело. – Согласен.
– То-то. Тогда – мир.
– Пожмите руки! – велел Крис, отпуская Тедди.
Тедди шлепнул меня по протянутой ладони – достаточно больно – и тоже протянул руку. И я шлепнул.
– Нежный котеночек Лашанс, – сказал он.
– Мяу! – ответил я.
– Ну все, ребята, – вмешался Верн. – Нужно идти.
– Так веди же нас! – торжественно произнес Крис, и Верн на него замахнулся.
Примерно в половине второго мы подошли к свалке. По команде Верна «Десант, за мной!» большими прыжками спустились в низинку и перепрыгнули через струйку мутной воды, вытекавшей из дренажной трубы.
За низинкой начиналась собственно свалка. Ее огораживал шестифутовый забор, и через каждые десять шагов висели облезлые таблички, гласившие:
Мы вскарабкались на забор и спрыгнули с другой стороны. Тедди и Верн сразу двинули к колонке – древней, из тех, где качать воду нужно рычагом. Рядом стояла жестяная банка с водой для запуска насоса, и страшным грехом считалось не наполнить банку для следующего посетителя. Торчащий сбоку водокачки рычаг делал ее похожей на однокрылую птицу, что пытается взлететь. Когда-то он был зеленый, но краска почти вся стерлась: тысячи рук нажимали на него с сорокового года.
Свалка – одно из самых ярких воспоминаний о Касл-Роке. Она всегда ассоциируется у меня с полотнами сюрреалистов – циферблаты часов, стекающие с деревьев, или викторианская гостиная, стоящая посреди пустыни, или камин, рожающий паровой двигатель. Все, что было на свалке Касл-Рока, казалось моему детскому взору не от мира сего.
Мы вошли с задней стороны. А когда заходишь спереди, сразу попадаешь на грунтовую дорогу; она проходит через ворота, расширяется, образуя полукруг, похожий на посадочную полосу, – так хорошо его разровняли бульдозером. А дальше яма, а потом – колонка. Тедди и Верн уже стояли рядом с ней и препирались, кому заливать воду в насос. Яма была футов восемьдесят глубиной и наполнена разным американским барахлом – изношенным, устаревшим или сломанным.
Там столько всего валялось, что глазам делалось больно смотреть… а может, мозгу – не знаешь, на чем остановить взгляд. А потом взгляд сам выхватывал что-нибудь совершенно непредсказуемое, типа стекающего циферблата. Вот пьяно раскорячившаяся медная койка. Вот кукла, с удивлением смотрящая, как из ее лона вываливается набивка. Опрокинутый «студебеккер» со сверкающим носом-«пулей», похожим на ракету из древнего комикса. Здоровенная бутыль – такие используют в казенных учреждениях для воды – сверкает на солнце, словно огромный сапфир.
И жизнь, кстати, кипела здесь вовсю, хотя и не такая, как в красивых фильмах о природе или как в зоопарках, где разрешают погладить симпатичных зверушек. Толстые крысы, лоснящиеся сурки, разжиревшие на остатках гамбургеров и полусгнивших овощах, многие сотни чаек, а среди них порой здоровенная ворона топчется с задумчивым видом – ни дать ни взять погруженный в молитву священник…
Забегáли сюда перекусить и городские бродячие собаки, когда им не удавалось найти еду в мусорных баках или поймать какую-никакую добычу. То были несчастные убогие доходяги, они все время злобно скалились и грызлись из-за куска полутухлой колбасы или горстки высохших на жаре куриных потрохов.
