Мир, конечно видел пару-тройку (точнее двести или триста тысяч) – рассказов получше. А здесь на каждую страницу впору ставить штампик: «ОБРАЗЕЦ УЧЕНИЧЕСКОГО ТВОРЧЕСТВА» – и в определенном плане так оно и есть. Теперь-то я вижу, насколько вещь несамостоятельная и поверхностная. Стиль под Хемингуэя (правда, у меня все описывается в настоящем времени – чертовски модно), содержание – под Фолкнера. Куда уж еще серьезнее, «литературнее»?
Однако никакие потуги автора не могут утаить того факта, что секса в рассказе – через край, а сам автор – человек молодой и совершенно неопытный (ко времени написания «Стад-Сити» я побывал в постели с двумя девушками и с одной из них кончил, не успев и начать, в отличие от героя). Его отношение к женщине – более чем неприязненное, он доходит в этом до безобразия: две женщины из трех, упоминаемых здесь, – потаскухи, а третья – просто объект секса. И все реплики у нее типа «Я люблю тебя, Чико» или «Зайди, угощу печеньем». Зато сам Чико – эдакий мачо, работяга с папироской – прямо живьем сошел с пластинки Брюса Спрингстина, продолжавшего, кстати, петь, когда я опубликовал (в студенческом журнале) свое творение. Рассказ поместили между стихом под названием «Мои образы» и статьей о правилах приема гостей противоположного пола в женских и мужских общежитиях колледжа, написанной почему-то без заглавных букв. Рассказ этот – произведение человека настолько же беспомощного, насколько и неопытного.
И все же то было мое первое законченное произведение – результат пятилетних усилий. Первое, которое могло удержаться на ногах. Слабенькое, но живое. Даже и теперь, когда я его читаю, сдерживая улыбку – столько в нем претензий на оригинальность и крутость, – за строками так и мелькает настоящий Гордон Лашанс. Он моложе того, который существует и пишет сейчас, и больший идеалист, чем автор бестселлеров, готовый нарушить издательские контракты, лишь бы сохранить свой текст, но притом старше того Гордона, который однажды отправился с друзьями посмотреть на тело погибшего мальчика по имени Рэй Брауэр.
Да, рассказ не особенно хорош – автор слишком усердно прислушивался к голосам извне, чтобы услышать свой внутренний голос. Но именно тогда я впервые написал в своем произведении о местах, которые знал, и чувствах, которые испытывал, и пережил невероятное облегчение от того, что вещи, давно меня мучившие, вырвались на свободу – в том виде, в каком я сам выбрал. Много лет прошло с тех пор, когда моему детскому воображению представлялся Дэнни, прячущийся в шкафу в «законсервированной» комнате. Я искренне верил, что обо всем уже позабыл. И вот эти страхи всплыли в «Стад-Сити», чуть измененные, но укрощенные. Я обуздал порыв изменить их еще больше, переписать все, оживить повествование, а порыв был сильный, потому что теперь я считаю рассказ довольно конфузным. Все же отдельные моменты мне там нравятся, и они стали бы хуже, внеси новый Лашанс свою правку, – теперешний Лашанс с проседью в шевелюре. Детали вроде белой футболки Джонни или тени от дождевых струй на обнаженном теле Джейн – это даже лучше, чем можно ожидать.
И еще – то был первый рассказ, который я не показал родителям. Слишком много там было Дэнни. Слишком много Касл-Рока. А самое главное – слишком много духа шестидесятых. Правду всегда распознаешь, потому что когда об нее поранишься – или кого-то ею поранишь, – течет кровь.
Моя комната была на втором этаже и прогревалась по меньшей мере до тридцати с лишним градусов, а к полудню набегало и за сорок, даже с открытыми окнами. При мысли о предстоящем путешествии меня охватило радостное волнение. Я скатал трубочкой два одеяла, перетянул их старым ремешком, взял все свои деньги – шестьдесят восемь центов. И был готов идти.
Чтобы не столкнуться с отцом, я спустился по задней лестнице – и напрасно: он все еще стоял в саду со шлангом в руках. Над бесполезными струйками висела радуга.
Я прошел по Саммер-стрит, срезал по ничейной земле к Карбайн-стрит, где теперь редакция местной газеты, и шагал в сторону нашего «клуба», когда неподалеку остановилась машина и вышел Крис. В одной руке у него был старый скаутский рюкзак, в другой – два скатанных и перевязанных лоскутами одеяла.
– Спасибо, мистер! – сказал он и побежал ко мне. На ремешке, накинутом через плечо, болталась и хлопала по бедру скаутская фляжка. Глаза у него сияли.
– Горди, хочешь, чего покажу?
– Давай, что?
– Сначала туда зайдем. – Он кивнул в сторону закутка между закусочной «Синий краб» и аптекой.
– Зачем?
– Идем, говорю!
Он побежал по улице, а я, помедлив секунду (как раз хватило, чтобы махнуть рукой на здравый смысл), пустился следом. Проход между домами здесь сужался. Мы побрели по мусору – целые островки газетных обрывков, сверкающие горки битых бутылок. Крис остановился и положил свою скатку на землю. Здесь стояло восемь или девять мусорных баков, и вонь была жуткая.
– Фу! Крис, пошли!
– Подожди.
– Ну нет, честно, меня сейчас стош…
Слова замерли у меня на губах. Крис открыл рюкзак и теперь держал в руке здоровенный пистолет с темной деревянной рукояткой.
