– Я не вру, бабушка, – ответил Кё. – Просто рисую от нечего делать.
– Рисуешь? Хм… – Аяко засомневалась. Она вперила взгляд в стену и глубоко задумалась, прежде чем озвучить то, что пришло ей на ум. Как будто она могла раскаяться в том, что собиралась сказать. И все же она указала на висящий в углу комнаты свиток: –
Она снова ввернула в речь пословицу, однако Кё почти не следил за ее словами. Он глядел на свиток со стихотворением Мацуо Басё, который видел уже неисчислимое количество раз, но на который никогда не обращал особого внимания.
– Простите, что?
Аяко раздраженно фыркнула.
– Твой отец был талантливым каллиграфом. Ты разве не знал?
При упоминании об отце глаза Кё загорелись, эмоции в нем словно накалились докрасна. Аяко еще ни разу не упоминала при юноше своего покойного сына – его отца, и это произвело на Кё поразительный эффект.
Устремив взгляд к свитку, юноша стал внимательно его изучать, словно бы видел впервые.
Аяко вслух процитировала написанное там, цепко вглядываясь в лицо внука:
Вскочив, юноша подошел к свитку, стал водить пальцами по строкам стиха.
– Знаешь, кто сочинил это хайку? – спросила Аяко.
– Басё. Это все знают, – ответил Кё, закатив глаза, но, к счастью, он стоял к бабушке спиной, и та этого не видела. Когда он повернулся к ней, глаза у него лихорадочно блестели. – Но постойте… Это отец сделал каллиграфию на свитке? Но почему тогда не подписался? – указал он на пустующий нижний угол.
– Потому что это был один из великого множества отбракованных им свитков. Просто мне удалось спасти его и припрятать. – Аяко вздохнула. – Кендзи раз за разом выводил это стихотворение, и каждый вариант казался ему недостаточно хорошим. И он выбрасывал свитки один за другим, потому что все они, как он обычно говорил, «не дотягивали до совершенства».
– Но он же так прекрасен! – произнес Кё.
– Я знаю, – кивнула Аяко. – Но Кендзи воспринимал это по-своему.
– Но…
– Кё, – оборвала его бабушка. – Мыться. Сейчас же!
В молчании они дошли до сэнто, и там их пути разошлись: Аяко направилась в женскую баню, а Кё – в мужскую.
В просторной мужской купальне Кё оказался в одиночестве: других посетителей, готовых составить ему компанию, в этот час не нашлось.
Мозг его бешено работал. У него было столько вопросов об отце!
Ну почему никто не рассказывал ему того, что он так отчаянно жаждал услышать?!
Аяко между тем уже жалела, что затронула вопрос о Кендзи и его свитке. Правильно ли с ее стороны ворошить прошлое и трясти им перед мальчишкой? Какая ему польза от всех этих историй? К тому же секреты все-таки не ложь. А правда иногда умеет больно ранить. И кто знает, какой из этих путей жестокий, а какой – скорее великодушный?
И куда более глубокое раскаяние охватило ее душу – раскаяние в собственной неудаче. И страх потерпеть ее опять.
Как бы ей на этот раз сделать все как надо?
Как устроить все наилучшим образом?
Так они и сидели по разным купальням, каждый в своих мыслях.
И в тишине слышался лишь звук мерно падающих с крана капель воды.
Иногда пятничными вечерами Аяко уходила посидеть с друзьями, что днем захаживали к ней в кафе, и оставляла Кё дома одного, загодя приготовив ему ужин и отдав строгие распоряжения никуда не отлучаться и заниматься чем-нибудь полезным. И, как правило, в эти часы уединения юноша в тишине и спокойствии предавался своему искусству. Обычно к нему приходил Колтрейн – лежал на коленях, пока Кё рисовал. Или же кот терся о ноги юноши, напоминая о себе, когда тот уделял ему мало внимания.
В один из таких вечеров Кё правой рукой ласково поглаживал лежащего на коленях Колтрейна, а левой обводил чернилами контуры новой своей
– Что такое, приятель? – спросил он кота.
Колтрейн на мгновение зажмурился, после чего извернулся, соскочил с колен и выскользнул через щель, что оставлял для него Кё, не до конца задвигая полупрозрачную сёдзи. Потирая уставшие глаза, юноша пошел вслед за котом в гостиную, где заметил открытое окошко, через которое и попал в дом Колтрейн. На полу страницами вниз лежала большая раскрытая книга, которая, видимо, свалилась с полки, когда туда запрыгнул кот.
Подняв книгу, Кё пролистал ее – и обнаружил приклеенные к страницам газетные вырезки.
Юноша мгновенно узнал снимки: это были фотографии, сделанные его отцом.
Покореженный металл, окровавленные тела, обломки бетона… Все это в черно-белых тонах.
Сев за низкий столик в гостиной, Кё открыл книгу в самом начале и стал перелистывать страницу за страницей – неторопливо, со странной смесью благоговения и отвращения вглядываясь в каждое фото.
