Очередная неудача. Лучше бы вообще не брался рисовать!
Но он все же устоял перед сильным разрушительным порывом. Отвернув лицо к саду, Кё пробормотал себе под нос:
– Я все равно так и не понял этого дурацкого стиха.
– Что? – спросила Аяко, прикладывая ладонь к уху, чтобы лучше слышать. – Говори громче! Мне тебя не слышно.
Кё, мигом уяснив, что рискует снова нарваться на гнев бабушки, несколько смягчил свои слова. Повернувшись к ней лицом, он сказал куда спокойнее:
– Я просто сказал, что не понимаю этого хайку.
– Что значит – ты его не понимаешь?
– Ну, мне неясно, почему оно стало таким знаменитым. Понимаешь? – искренне взглянул он в глаза Аяко. – Почему с ним все так носятся?
– Ну, я не шибко-то смыслю в таких вещах… – ответила, приподняв бровь, Аяко. – Но думаю, оно прославилось потому, что принесло собой нечто особенное.
– Особенное?
– Ну да. Иное. Не такое, что появлялось до него.
– И чем же оно так отличалось?
При всей своей обычной язвительности, сейчас Аяко сделалась тихой и задумчивой. Некоторое время она молча глядела на дождь, полившийся уже вертикальными струями, слушала, как он барабанит по крыше, как журчит по водосточным желобам вдоль склона горы к ливневым стокам.
Колтрейн от души потянулся во всю длину, выпустил и тут же поджал когти, после чего снова погрузился в сладкую дрему.
– Давай рассуждать, – терпеливо заговорила Аяко. – Какое в этом хайку сезонное слово?
– Лягушка?
– Правильно. И какое время года оно представляет?
– Весну.
– Снова верно!
– Но что такого особенного в лягушке Басё? Я все равно не понимаю.
– Видишь ли… – Аяко поставила локоть на стол и подперла лицо ладонью. – До этого стихотворения в каждом хайку, где упоминались лягушки, они непременно пели. Ведь каждый год по весне лягушки устраивают настоящий гвалт, и это всем известно. Потому-то за лягушкой и закрепилась репутация довольно шумного соседа: и в поэзии, и в изобразительном искусстве она всегда предстает поющей или музицирующей. Вот почему за века написано столько картин с лягушками, играющими на музыкальных инструментах или широко раскрывающими рот, будто они поют.
– Я понял, – еле слышно произнес Кё.
– Но у Басё лягушка не поет, верно?
– Видимо, нет.
– То есть когда во второй строке у него появляется лягушка, читатель или слушатель ждет, что она запоет. Но у Басё этого не происходит. Он обманывает наши ожидания. И не успеешь что-либо понять, как лягушка прыгает в воду, и нам остается только тихий всплеск воды. Никакой лягушачьей песни – лишь «бульк» и ровные круги по поверхности старого пруда.
– То есть Басё нарушает устоявшиеся правила?
– Можно и так сказать. Он сделал нечто особенное. Не как все. Все прочие поэты заставляли своих лягушек петь, а Басё сделал свою беззвучной. Порой то, что осталось непроизнесенным, не менее важно, чем сказанное.
Кё молчал примерно с минуту.
– Умно! – наконец сказал он.
– Вот именно. А его последняя строка – «Всплеск воды в тиши» – порождает в сознании картинку, где по пруду расходится кругами короткая волна, и ты понимаешь, что даже этот тихий «бульк» и эта картинка длятся всего мгновение. Ведь круги на воде тоже спустя какое-то время исчезнут.
Оба они поглядели в сад, окутанные шумом дождя. Крупные частые капли неустанно лупили по поверхности прудика.
Колтрейн сладко зевнул.
– Как и все мы, – вздохнув, добавила Аяко.
– Ну что? Пошли уже.
Они снова глядели на нескончаемый дождь – на сей раз из укрытия кафе.
Кё сложил свои принадлежности в рюкзак, с сомнением поглядел наружу.
– Правда?
Аяко поставила на стол стопку небольших кофейных чашек.
– Что означает твое «правда»?
Кё глубоко и шумно вдохнул.
– Ну, просто…
– Что «просто»?
– Видишь ли, я тут открыл в телефоне приложение с прогнозом погоды… – Он показал Аяко экран, заполненный темными дождевыми тучами. – Тут пишут, что лить будет аж до полуночи.
– Пф-ф! Приложение! Ты что, делаешь все, что тебе там говорят?
– Нет, конечно, но…
– Так и что? Предлагаешь торчать здесь до полуночи?
– Нет, этого я не говорил. – Кё сунул мобильник обратно в карман. – Но я подумал, что, может быть, стоит все же пропустить сегодня прогулку и отправиться сразу домой?
Усмехнувшись, Аяко мотнула головой и продолжила прибираться перед закрытием.
– Из-за какого-то дождичка?
– Мы под ним вымокнем насквозь.
– О-о-о! Так наш маленький лорд Кё[63] боится ножки замочить? – язвительно проговорила Аяко. – Что ж мы будем делать, если промокнут носки с сих высочайших пяток!
– Ну, прогулка под проливным дождем явно не доставит удовольствия. Как ты считаешь?
– Не знаю, – ответила Аяко. – С чего ты так решил? Ты, я вижу, вбил себе это в голову, даже не выходя наружу? И вообще, кто сказал, что все должно доставлять удовольствие?
Аяко развязала тесемки на фартуке и повесила его у двери на крючок, с которого сняла свое старомодное тонби и накинула поверх кимоно. Из стойки перед выходом взяла наугад пару зонтов.
