Аяко продолжала суетиться по кухне, перенося чашки с одного конца в другой, а потом обратно безо всякой на то надобности. Придумывая себе работу там, где ее не требовалось. Обычно в это время она готовила чашку кофе для себя и присаживалась рядом с Сато, чтобы поболтать, однако сегодня упоминание о внуке завело ее с полоборота.
Сато между тем удобно откинулся на спинку стула.
– Ну да, я слышал, у него отличные оценки. Он очень старается.
– Что ж, это нормально! Так и должно быть.
– Ну да.
– Быть может, это я так хорошо на него действую.
Сато снова хохотнул.
– Да уж не сомневаюсь! Особенно по части учения.
Сато допил остатки кофе и широко потянулся.
– И все-таки жизнь состоит не только из учебы, – тихо заметил он.
Аяко резко мотнула головой и насупилась.
– Не лезь не в свое дело, Сато! Хорошие манеры и уважение к старшим никто не отменял.
Он снова рассмеялся.
– Ты все-таки полегче с ним, Ая-тян. Времена-то уже не те!
Когда Сато наконец ушел, Аяко села на его опустевший стул и стала в одиночестве пить кофе.
Может, она и впрямь слишком сурова с мальчишкой? Может, он уже и так достаточно ею наказан?
Она снова качнула головой, отгоняя непрошеные мысли.
Будь она проклята, если сама пойдет с извинениями!
На следующее утро Аяко, как обычно, проснулась очень рано и на низком столике в гостиной обнаружила записку. Она два раза просто прошла мимо послания, прежде чем решила удостоить его внимания. Мальчишка, должно быть, оставил его в гостиной с вечера – после того, как она выключила везде свет и отправилась спать. Взяв верхний листок, Аяко прочитала:
Аяко опустила взгляд на другой лист бумаги, потолще и поплотнее, оставшийся там, где только что лежало послание.
На нем был комикс с лягушкой и радугой.
Юноша аккуратно вырезал рисунок из альбома и подписал в нижнем правом углу на катакане:
Должно быть, Хибики – псевдоним, что решил взять себе Кё как художник. Аяко улыбнулась. На кандзи слово «хибики» имело и другое значение – «отраженный звук, эхо». Псевдоним звучал замечательно! Она задумчиво провела подушечкой пальца по искусному изображению Лягуха.
Услышав, как в комнате рядом зашевелился Кё, Аяко вздрогнула, словно очнувшись. Быстро спрятав письмо и рисунок в кимоно, под широкий оби, она занялась обычными утренними хлопотами, готовя завтрак и настраиваясь на рабочий день.
С тех пор как он оставил бабушке в гостиной письмо, она с ним так ни разу не заговорила. Кё терялся в догадках, возымело ли его послание хоть какой-то эффект. Утром Аяко по-прежнему его игнорировала, ни словом не обмолвившись ни о письме, ни о рисунке. Впрочем, выйдя к завтраку, Кё заметил, что и то и другое со столика исчезло, а это означало, что бабушка прочитала записку и приняла подарок. Если, разве что, листки не сдуло со стола порывом ветра… Но нет, этого никак не могло произойти.
Ну что же… Он сделал все, что мог. Попытался извиниться. Так что теперь был ее ход: то ли захочет она принять извинения, то ли нет. Ему же не оставалось ничего иного, как отправляться на подготовительные курсы и учиться. Впрочем, в этот день юноше оказалось труднее обычного сосредоточиться на том, что говорил преподаватель.
Чем ему заниматься здесь все лето? Может, мама все же позволит ему вернуться в Токио?
Станет ли с ним снова общаться бабушка? Или ему суждено весь оставшийся год прожить в этой молчанке?
Все эти вопросы бередили его не переставая, и Кё не видел никакого просвета впереди.
Несколько дней после того, как он оставил бабушке письмо, прошли без особых событий. На третий день после курсов Кё сидел за своим обычным столиком и занимался, когда внезапно заметил, что в кафе как будто что-то изменилось. Но что именно? Словно бы появилось легкое разнообразие в интерьере.
Наконец он понял, в чем дело.
На стене висело нечто новое. В рамочке.
Неужто его рисунок с Лягухом?
