– Я просто тупо глядел на пустой лист, и в голову ничего не приходило.
Бабушка на мгновение задумалась.
– А такое у тебя уже случалось?
– Так-то нет… Но в последнее время я пытался придумать какую-то более длинную мангу. Начал вроде бы нормально. Но попытался продолжить на следующий день – и просто ничего на ум не пришло. Я так и не нашел, чем закончить сюжет.
Аяко шумно выпустила губами воздух.
– Так вот из-за чего ты так переживаешь!
– А вдруг я вообще больше не смогу рисовать?
Тут она не сдержала смешок:
– Как это патетично!
– Могла бы проявить какое-то сочувствие, – даже обиделся Кё.
Аяко положила ладони на колени.
– Извини, конечно. Но, видишь ли, один день – не показатель.
– Что ты имеешь в виду?
– Только то, что ты
– Ну да, верно.
– Может, тебе стоит немного расслабиться и отдохнуть?
Кё, словно от безысходности, потер пальцами лицо.
– Но как я собираюсь нарисовать целую мангу, если не могу заставить себя даже поднести ручку к бумаге? – Он снова тяжело вздохнул. – Все это кажется мне пустым и никому не нужным. Хоть вообще ничего не делай!
Кё вновь уставился в окно.
Да что на самом деле с ним случилось? Он и самому себе не мог этого объяснить. С ним еще ни разу такого не было. Обычно он просто садился рисовать – и что-то приходило в голову. Само, без всяких размышлений. Но в тот день у него возникло ощущение, будто альбомный лист таращится на него в ответ. Именно нетронутая белизна альбомной страницы приводила его в смятение. Ее пустота словно бы насмехалась над ним. Кё даже пытался заштриховать отдельные фрагменты будущей манги, чтобы свести на нет эту ужасающую чистоту листа, но всякий раз, как ручка зависала над белым участком, он решал, что это место следует все же оставить незатененным и перейти к другому. И это происходило в его мозгу снова и снова. Раз за разом ручка застывала над пустым листом, и сама кисть руки будто сопротивлялась, не давая прикоснуться к бумаге. Юношу охватил страх. Он перевернул страницу скетчбука, попытался начать заново – и повторилось то же самое. Снова издевающаяся белизна пустого листа!
Кё даже попробовал вернуться к своим старым работам в альбоме, открыл те рисунки, что уже давно закончил. У него возникла мысль: попытаться, быть может, скопировать какие-то прежние комиксы – линию за линией, штрих за штрихом, тогда, глядишь, возникнет ощущение, будто он что-то делает. Однако когда Кё взглянул на давно выполненные работы, они вызвали у него сильное недовольство: показались неказистыми и ужасными. Как же они были отвратительны! Это наполнило его чувством собственной несостоятельности, которое давило на сердце, от которого крутило в животе. Колоссальное, изничтожающее все внутри ощущение безнадежного провала.
Тогда Кё решил, что не стоит слишком уж зацикливаться на этом, и принялся перечитывать манги своих любимых авторов. На некоторое время это и впрямь отвлекло его от собственной проблемы. Но постепенно, по мере чтения произведений, которые он всегда любил и которыми восхищался, все то же ощущение несостоятельности начало накатывать на него вновь, пульсируя в крови и терзая сознание. Он никогда не станет таким же мастером, как они!
Все эти мысли бурлили и кружились бесконечными витками в его голове, и Кё не мог изложить их Аяко в сжатом виде. Он был не в состоянии четко сформулировать то, что сейчас мучило его сознание и плоть, облечь это в слова. Его способом самовыражения всегда являлось рисование, и теперь, потеряв эту способность, Кё чувствовал себя сокрушенным вдвойне. Он словно дважды онемел.
В то же время он боялся, что, если попытается объяснить это бабушке, она просто поднимет его на смех.
И тут ему в голову закралась мрачная догадка: а не подобные ли мысли овладели его отцом перед гибелью?
Говорят, изображение лучше тысячи слов. Но что произойдет с человеком-визуалом, потерявшим веру в свой способ самовыражения? Он лишится тысячи слов, способных выразить его чувства. Похоже, опасная это штука – желание творить.
Лучше уж быть специалистом-механиком в области человеческого тела. Врачом. Как того желала его мать.
И никаких разочарований!
Аяко поглядела на внука.
Судя по поникшим плечам и кислому выражению лица, с ним явно что-то происходило. Он как будто вынашивал в себе глубокую, глухую печаль. Это сразу напомнило женщине о Кендзи, и старые зарубцевавшиеся раны вскрылись опять. Она припомнила, как видела своего сына точно таким же отчаявшимся, и готова была сделать все возможное, лишь бы избавить его от этой боли и душевных страданий. Но она не знала, что предпринять, и не умела найти нужных слов. Ни тогда, ни теперь. Особенно если учесть, что ни Кендзи, ни Кё никогда не выпускали наружу то, что происходило внутри.
Да у нее и самой голова была занята совсем другим! Эта дата для Аяко всегда была особенной, а сегодняшний день стал в определенном смысле необычным.
