И тем не менее, чем больше Кё думал об этом, тем живее представлял, как на город неумолимо и стремительно опускается атомная бомба. Минувшей ночью он рисовал в воображении, как она падает опять: сметая все с лица земли, уничтожая всех тех людей, что пели и танцевали в ночных клубах, всех тех, кто вчера молился здесь, по берегам реки. Это не поддавалось осмыслению: как столько ярких и неповторимых жизней были одновременно оборваны страшной мгновенной смертью? Как продолжало жить и работать все остальное человечество, зная, что люди способны устроить друг другу такой немыслимый кошмар? Как вообще кто-то мог спокойно жить дальше? Юноша стал думать о том, что повидал, должно быть, его отец, будучи военным фотографом. Неудивительно, что он сделал то, что сделал…
Поглядев с моста на воду, Кё почувствовал, как в нем самом словно взбаламучивается непроглядная чернота.
Вода была тихой и спокойной. Ему внезапно захотелось испытать то же, что испытал тогда отец.
Как приятно было бы окунуться в воду.
Эта чарующе манящая прохлада, так контрастирующая с пеклом летнего дня…
Кё положил рюкзак на землю.
Забрался на каменный парапет моста.
И спрыгнул.
Всплеск в тишине.
Аяко мчалась в сверхскоростном поезде, мысленно подгоняя его вперед.
Вопросы у нее в голове проносились еще молниеноснее. Что происходит? Не потеряла ли она контроль над ситуацией? Как мальчишка оказался в полицейском участке? Не промахнулась ли она, отпустив его вчера вечером с приятелем? И как правильнее было поступить?
Она принялась нервно подергивать ногой, и когда какой-то клерк, сидевший на одном с ней ряду, презрительно покосился на нее, Аяко притихла.
Но очень скоро стала барабанить пальцами по окну.
Клерк снова было кинул презрительный взгляд на ее руку, однако, увидев, что нескольких пальцев там не хватает, в страхе вперился в свою газету. Аяко уже привыкла к тому, что многие при виде ее руки делают предположение, будто она якудза. Поначалу это сильно раздражало Аяко, но потом стало даже забавлять, что мужчины всех возрастов при ее виде так поджимают хвост! Впрочем, нынче утром она слишком переживала из-за внука, чтобы обращать на это внимание.
В Хиросиме Аяко сошла с поезда и направилась через синкансэновский выход с другой стороны станции – не тот, который использовала накануне. У вокзала было полно свободных такси. Аяко вскочила в первую же открытую дверцу и зачитала водителю адрес полицейского пункта, что продиктовал ей по телефону офицер Идэ.
В такси она мысленно прорепетировала ту выволочку, что собиралась устроить мальчишке.
Все, хватит! Это была последняя капля.
Двое патрульных выловили Кё из воды, обойдясь с ним без особой любезности.
– Какого хрена ты тут делаешь?! – наорал на него полицейский помоложе, когда они выволокли кашляющего и отплевывающегося юношу на берег реки. – Идиот безмозглый! Зачем ты это сделал? Ты что, совсем шизик? Тронутый на голову?
– Нашел ты себе неприятности, пацан… – поморщился офицер постарше.
Они отвели Кё к патрульной машине, запихали на заднее сиденье, кинули с ним рядом его рюкзачок и отвезли в ближайший кобан. От воды, стекающей с его мокрой одежды, сиденье сразу стало скользким.
Спустя недолгое время полицейские вытолкали Кё из машины и препроводили в крохотный районный участок.
За столом сидел крупный мужчина с широким добрым лицом. Волосы его были коротко острижены по бокам, чуть подлиннее – на макушке. Предплечья казались огромными, точно пара окороков, покрытых туго натянутой кожей.
– Садись давай, придурок! – велел юноше молодой патрульный, указывая на стул по другую сторону стола от старшего офицера.
Кё стремительно трезвел, хотя и пребывал еще в довольно хмельном и потрепанном виде. Он заметил, как недовольно поморщился начальник, услышав грубую речь молодого полицейского.
– Вот, офицер Идэ, нашли купающимся в реке возле Гэнбаку Дому, – доложил начальнику старший патрульный.
– Я не купался, – упрямо заявил Кё.
– Тогда что ты там делал, дебил? – вскинулся молодой. – Пытался утонуть?
Офицер Идэ внимательно поглядел в лицо Кё:
– Вы случайно упали в реку?
Не зная, что лучше сказать, Кё ответил правду:
– Нет. Я спрыгнул.
– И почему вы туда спрыгнули? – склонился к столу Идэ.
– Не знаю. – Кё опустил глаза к полу под ногами. Знать-то он, конечно, знал, но не хотел об этом говорить.
От мокрой одежды его уже начало трясти.
Идэ помолчал, задумчиво глядя на дрожащего Кё, потирая лицо ладонью и что-то взвешивая в уме.
– Яхата, – обратился он к старшему патрульному, – сходи и найди в «потеряшках» какую-нибудь сухую одежду.
– Слушаюсь, – отозвался тот.
Некоторое время Кё и Идэ сидели в молчании, в то время как полицейский помоложе время от времени ругался себе под нос, бурча «идиот» или «дебил».
– Фудзикура, – резко сказал ему офицер Идэ, – прекрати уже, слышишь?
