Вместе они, как всегда, в молчании позавтракали, после чего Аяко выпроводила внука из дома, и вдвоем они двинулись по узкой улочке, на которой Кё еще ни разу не был. Наконец они пришли к небольшому кладбищу, плотно заставленному маленькими могилками и обнесенному уже состарившейся каменной стеной, за которой виднелся храм. Кё уже видел это кладбище со стороны, гуляя по городу, однако никогда не бывал внутри.
Аяко взяла деревянное ведерко с черпаком на длинной ручке и принялась наполнять емкость водой. Кё, естественно, уже видел такие ведерки и бывал на подобных кладбищах, когда навещал могилы родственников с материнской стороны в Токио вместе с мамой и ее родителями. Но именно на этом кладбище он не был ни разу и никогда еще не совершал этот ритуал вместе с Аяко.
Она вручила ему деревянное ведро с водой, и Кё вслед за бабушкой понес его к могиле. Кроме того, у Аяко с собой имелась сумка, полная еды и напитков – подношений умершим, которые следовало разложить в основании могильного камня.
Когда они приблизились к фамильному захоронению, Кё увидел высеченные в камне имена своих предков. Было там и имя его отца – Табата Кендзи. Сперва Аяко и Кё омыли руки водой из ведерка, после чего принялись прибираться на могиле, понемногу плеская из черпака на камень. Было довольно раннее утро, еще не жарко, однако цикады уже вовсю заливались своей непрерывной всепоглощающей трескотней.
Когда Кё поливал из ведерка могилу отца, ему показалось, будто сквозь него прошел электрический разряд.
Не говоря ни слова, они вдвоем омыли могилу, затем разложили у основания камня угощения для усопших: баночки пива
– Ну что, – подала голос Аяко, – не хочешь с ними о чем-нибудь поговорить?
Кё немного помолчал, размышляя, что бы сказать своему отцу, и деду, и всем лежащим здесь предкам, которых он ни разу не видел и никогда не знал. Поскольку Кё еще ни разу ни с одним из них не разговаривал, то совершенно не представлял, что сейчас сказать.
– Я очень жалею, что никогда тебя не знал, – произнес он наконец. – И жалею, что никого из вас не знал. И я очень хотел бы узнать о вас побольше.
Аяко поглядела на Кё, и на нее внезапно нахлынули чувства.
Какой же бессердечной она была, что никогда не рассказывала бедному парнишке о его погибшем отце!
Переведя взгляд снова на могилу, Аяко заговорила так, будто Кё не было рядом:
– Ты был талантливейшим фотографом! Это несомненно. Это действительно так… – Голос ее задрожал. – Но бог ты мой, как же я давила на тебя, пытаясь подчинить! И как же мы ссорились с тобою! Правда, Кендзи?
Аяко опустила голову, а Кё чуть отступил от могилы, чтобы не мешать бабушке говорить.
– Я до сих пор казню себя, Кендзи, – продолжала она. – Мне не следовало допускать, чтобы ты направил свой прекрасный дар фотографа на войну. На этот кровавый ужас и насилие… Сколько всего страшного ты, верно, там перевидал! Лучше бы я отпустила тебя в горы, как твоего отца. Лучше бы я поощряла твою так рано открывшуюся страсть к природе! Но все это я делала лишь потому, что любила тебя, Кендзи. Ты ведь это понимаешь, правда? Лишь потому, что я боялась, что горы отнимут тебя у меня, как отняли твоего отца. И тогда ты, естественно, устремился туда, где было гораздо опаснее. Чисто из неповиновения! И все же мне не следовало прекращать с тобой общаться, как я это сделала. Я пыталась все в жизни контролировать. Я думала, что, ежели не стану с тобой больше разговаривать, это заставит тебя перестать ловить пули на поле боя. Я считала, что поступаю правильно.
Кё заметил, как по щеке у Аяко скатилась слеза.
– Прости, Кендзи. Я подвела тебя.
Кё шагнул к бабушке. Он хотел протянуть к ней руку, коснуться ее, утешить, сказать, что все хорошо. Но рука словно не слушалась его.
Аяко испустила горький вздох. Кё рядом с ней протяжно выдохнул.
Оба сложили в молитве ладони. Постояли.
Затем в молчании пошли домой.
Хотя Кё и снедало любопытство, что же случилось с бабушкой на горе, у него не хватало духа просто подойти к ней и задать все интересующие вопросы. Отчасти он боялся, что Аяко отреагирует не лучшим образом, если он начнет расспрашивать ее о прошлом. И если он расскажет бабушке, что знает о ее альбоме с вырезками, у нее может возникнуть мысль, будто он рылся в ее вещах, чего на самом деле не было. Ведь это Колтрейн спихнул книгу с полки! Но Аяко и слушать бы не стала обвинения против кота.
Смущало Кё и то, что в таком случае ему придется признать тот факт, что он обнаружил фотографии отца, и юноша боялся, что тогда бабушка еще сильнее замкнется на этой теме и он уже никогда и ничего не услышит из того, что она хранит глубоко в себе.
А потому он продолжал, как прежде, посещать подготовительные курсы и понемногу рисовать, пока не представляя, как распорядиться тем открытием, что ему случайно подвернулось.
Однако иной раз в дело вмешивается судьба.
