Придя домой, Ирвин не раздеваясь повалился на диван. Он продремал пару часов. Усталость сошла, оставив раздражение. Ирвин уткнулся в монитор компьютера. В новостной ленте отражались последние политические события из его подписок. Ветеран перешёл по ссылке на канал с прямым эфиром. Два политика спорили о проблемах молодёжи и деморализации армии, пацифизме и безразличии, об угасании национальной идеи. Ирвин вывел изображение на большой настенный экран, подключил колонки. Сам подошёл к комоду и достал из шкатулки с драгоценностями жены небольшую брошь. Спорящие политики под гомон зала кричали Ирвину в спину, когда он прикалывал украшение к спинке старого красного кресла, примерно на тот уровень, где бы оно сверкало, если бы в кресле сидела супруга. В самые напряжённые моменты телевизионных дебатов жена, сама того не замечая, подносила руку к груди или воротничку и начинала теребить брошку. Ирвин с особым наслаждением отмечал этот жест, остающийся тайной для неё самой. Он тешил себя мыслью, что знает любимую лучше, чем она сама… Знал.
Ирвин устроился на диване. Кресло полуразмытым силуэтом, угадываемым по привычным очертаниям, попадало в обзор. Блеснула брошь. И тень супруги выскользнула из драгоценного предмета и расползлась по креслу, колыхнулась, выпуская из себя светлый образ. Ирвин с трудом сдерживался, чтобы не взглянуть не неё. Он знал – нельзя; стоит перевести на неё взгляд – и жена исчезнет.
Она теребила брошь.
– Зачем смотреть, если так нервничаешь? – проворчал Ирвин. – Как будто заняться нечем. Дома чёрт знает что… Книжку можешь почитать!
– Тише, – шикнула она и махнула рукой. – Ты слышишь? Они говорят, что давно не было войны! Что мирная жизнь превращает мальчиков в слюнтяев. И в случае опасности они уже не смогут… А!.. – и супруга закусила ноготок большого пальца.
– Юноши и девушки запутываются в хитросплетениях двойной морали, становятся жертвами иллюзий и, будучи не в состоянии разобраться в происходящем, отстраняются от мира… – торопливо бросал пожилой профессор в «уводимый» ведущим микрофон.
– Очищающая война, – прошептал Ирвин с трепетом. – Всё упрощено до предела. В одной руке жизнь, в другой – смерть. Чёрное и белое. Никаких полутонов.
Он почувствовал на себе мягкий взгляд супруги.
– Я человек долга! – сказал Ирвин по привычке (с этой фразы он часто начинал разговор). – И я должен погибшим: обязан жить, чтобы они воспоминаниями жили во мне. Люди существуют до тех пор, пока о них помнят. А мои ребята стоили сотен этих нынешних лоботрясов и лентяев. Уж кто-кто, а они должны оставаться в этом мире! – И Ирвин с силой вдавил указательный палец в собственное колено.
– Тогда почему отказываешься от эфира? – с иронией спросила супруга. (Как будто не знает!) – Сделаешь подвиги друзей достоянием многих, разделишь это воспоминание – возможно, станет легче, уменьшится груз и ответственность. Уже не один ты будешь помнить… сможешь с чистой совестью присоединиться ко мне.
– Нет! – выкрикнул Ирвин. – Мы оба останемся здесь! Ты и я. Я не позволю современным ничтожествам навязывать мне… притеснять нас.
– Не прикрывайся мной, как щитом. Я уже много лет назад всё решила.
– Не зли меня! – угрожающе прошептал Ирвин. – Ты вышла за меня замуж. Будь добра слушаться мужа!
– Слушаюсь и повинуюсь. – Она вновь закусила ноготок и уставилась в экран.
На одной из орбит разума Ирвин понимал, что жена его давно мертва.
И что сущность, скрывающаяся за её голосом, в лучшем случае одна большая галлюцинация. Но он не готов был лишиться любимой иллюзии. Впрочем, как и большинство живущих.
Тонкая струйка дыма с ароматом сандала потянулась от окна, проползла вдоль стены, соприкоснулась с вышедшим из броши силуэтом и с шипением растворила его.
– Что за чёрт! – выругался Ирвин.
– Она уже не твоя супруга, – послышался грудной женский голос.
– Уходи! – приказал Ирвин, как если бы был в расцвете сил, с той уверенностью, которая питается опытом.
Гостья чуть склонилась в поклоне, словно партнёрша на балу после танца, и Ирвин услышал удаляющиеся шаги. В подарок она оставила ему ощущение поры зрелости, когда с вершины успеха созерцаешь плоды своих трудов.
Утром Ирвин проснулся с чётким намерением посетить магазин и затарить холодильник. Но не мог же он пойти на улицу небритым, как вчера? Это он что-то распустился.