Хозяин квартиры подошёл к узкому комоду в ванной, выдвинул небольшой ящичек из нержавейки и извлёк из него несессер, склеенный из картона и обтянутый клеёнкой. Распахнув раритет, Ирвин извлёк из него небольшую тёрку и хромированное плоское блюдце, из такой же хромированной мыльницы достал обмылок и натёр будущую пенку, затем переложил натёртое в специальный стаканчик, разбавил водой и взбил бритвенной кистью. Опасное лезвие сверкнуло в руках старика. Он осмотрел его на свету… острое, будет не брить, а летать! Ирвин намазал лицо раствором из стаканчика, и лезвие приникло к шее. Осторожное, выверенное годами практики движение… и чистая, без пены и щетины щека. Ирвин так увлёкся, что не заметил мелькнувший в зеркале холодный блик. Не обратил внимания и на сквозняк, обдавший ноги.
Движение – и рука нервно дёрнулась, Ирвин схватился за шею. Сквозь белую пену, между пальцев, проступила кровь. Впервые за многие десятилетия Ирвин порезался.
Воздух не содрогнулся самодовольным хохотком. Разочарованный вздох повис в тишине.
– Мерзкая тварь, – прошипел Ирвин, отводя руку от шеи. Он наконец догадался, кто толкнул его под руку. Старик вытерся полотенцем, обработал порез. Тот оказался неглубоким. Несколько узких полос щетины протянулись с лица на шею. Нет, эти фокусы не заставят его отступить от намеченных планов. Нужно обязательно прихватить в магазине несколько безопасных бритв. А то «охотницы» второй случай не упустят. Удовлетворения от бритья такими лезвиями, конечно, никакого. Но попадаться в силки повторно Ирвин не намеревался.
Старик вышел в комнату. Изящно, как домашняя кошка, разлеглась в кресле, видимая только Ирвину, дама с медовой кожей и рябиновыми губами.
– Я прихожу к тем, кто устал, – нараспев протянула она. И Ирвин против воли отметил, что у неё приятный тембр.
– Я прихожу к тем, кто разочарован.
Старик заметил у неё в руках мандолину. Гладкие пальцы сжимали жёлтую косточку, которой музыкантша прошлась по струнам.
– Мой степенный друг, со мной ты уйдёшь, не потеряв достоинства… – продолжала она странную музыкальную речь. – Ну же, соглашайся, – и гостья деланно пропустила нить жемчуга между пальцев, играя перлами, как жизнями. – Хватит капризничать, Ирвин, пойдём со мной. Я устала тебя соблазнять.
Гостья фыркнула и откинула инструмент. Он глухо ударился об пол.
Ирвин взял сумку, проверил телефон, ключи и вышел, гулко хлопнув дверью. Проворачивая ключ в скважине, крикнул в щель:
– Не сопри только ничего! Я помню, что где лежит!
По пути в магазин Ирвин набрал номер сына. Тот отвечал на привычные вопросы «как дела?», «как семья?», «как работа?», односложно и скупо, словно боясь проговориться. О делах родителя не спрашивал. Уже много лет телефонные разговоры и видеомосты держались на инициативе Ирвина и крайне ограниченных ответах отпрыска. Но Ирвин знал, что сын создаёт своё дело, все его мысли направлены на развитие бизнеса. Ирвин не обижался на невнимание: у сына забот – тьма. А отцу позвонить несложно, так сказать, подать пример. Когда отпрыск выйдет на пенсию, сам будет так же дочкам звонить.
Старая и Юная смотрели на то, как Ирвин копошится у полочки с бобовыми консервами. Он перебирал банки, вчитывался в состав на этикетках и недовольно ворчал.
– Сделай же что-нибудь! – воскликнула Юная.
– Сам всё сделает, – скривилась Старая. – Его мысли уже пошли по нисходящей спирали. Хочет смертный того или нет, но они всколыхнут в нём трогательно-трагичные, зудящие воспоминания, каждое из которых ещё на шаг будет приближать его к финалу.
Наконец, Ирвин удовлетворился составом на одной из этикеток, и повернул жестяную банку фасадом к глазам. На него подслеповатыми окнами смотрела затерянная в болотистых лесах, поросшая мхом избушка. Странная слабость одним ударом подкатила к коленям и к сердцу.
– Нет, – шепнул Ирвин, чувствуя приближающееся воспоминание. – Не здесь…
Он отвернул картинку от себя. Остальные продукты из списка потеряли значение. Старик побрёл к кассе.
Он вернулся к покупке, расположившись дома на диване, чтобы предательская слабость не сбила с ног. Достал банку и пустыми глазами уставился на изображение. Картинка отзеркаливала взгляд, направляя его силу в прошлое. Время повернуло вспять, закружилось и резко остановилось у домика в два окна с покосившейся крышей на берегу укрытого ряской озера.
– Мы там, за занавеской, – прошептал, не веря собственным словам, Ирвин. Он помнил, как проснулся в тот день в светлице слишком много лет назад. Он помнил, как ветер-щенок трепал занавеску. Тёплым мягким телом к нему жалась девушка с ржаными волосами. Она спала у него, Ирвина, на руке. Её кожа в бисеринках пота притягивала. Ирвин уткнулся носом в шею девушки и вдохнул аромат любимой. Тонкие перламутровые волоски поднялись на коже, словно тончайшие шёлковые нити.