– Нет! – ощетинился Ирвин и насупился, ожидая укора от Иры.
– Я понимаю… – сказала внучка вместо этого и осторожно погладила дедушку по плечу.
– Понимаешь? – брови Ирвина поползли вверх, а голос предательски захрустел, срываясь на крик. – Ты? И понимаешь?
Ира сникла.
И её космически-огромные глаза со смиренной грустью заглянули Ирвину в душу, просветили его насквозь.
Ему вдруг показалось, что внучка и вправду понимает…
А девушка смотрела сквозь деда, словно читая давно выверенные мысли с листа, в которых каждое утверждение не раз проверялось на вес и рассматривалось с разных углов.
– Я вижу дешёвый фарс в Интернете. Я читаю его на форумах, я наталкиваюсь на щиты с объявлениями. Но долгие годы эту войну обходили молчанием. Я же не вчера родилась. Ни во времена моего детства, ни во времена моей юности события в Чечне и Афганистане не возводились на пьедестал. И я помню, как твои боевые товарищи отмахивались от вопросов.
Перед внутренним взором Иры чередой прошли детские воспоминания. Вот она, замерев, забилась в угол дивана и вслушивается, вслушивается во взрослые разговоры: однополчане и боевые товарищи деда, забывшись в кругу своих, рубят правду без оглядки на слушателей, словно забыли о малышке. А та старается стать ещё как можно незаметнее: только бы взрослые не вспомнили о напускных приличиях, только бы не отправили в соседнюю комнату, играть в куклы… А вот уже подростком Иришка вяло ковыряет салат в тарелке. Взглядом упёрлась в золотой узор салфетки на столе. А всё внимание девушки сконцентрировано на разговоре стариков-ветеранов. И ведь знает, можно только слушать: задай вопрос – и спрячутся вояки в бронированные панцири безразличия, станут сетовать на время да плохую память. Но слушать-то не запрещают!
Ира вынырнула из потока воспоминаний, и старик вновь услышал нарастающую силу голоса внучки. Девушка бросала слова без раздумий и пауз, сразу – на чистовик.
– Они называли те события отмыванием денег, политической игрой. Они не были главными героями той войны – скорее пешками в руках политиков. И от того, что эти войны остались «без лица подвига», опутанные интригами, простые солдаты, наемники и гражданские, терялись, оставались беззащитными перед людской молвой, сплетнями и домыслами. – Словами Ира словно отбивала набат. – Солдаты перестали ассоциироваться с героями, защитниками Родины. Смысл военных действий замалчивался или обозначался пунктиром, а то и вовсе не озвучивался. И слишком многие люди под этот «пунктир» подгоняли свои цели. А вы оказались вынуждены своими жизнями прикрывать кучу грязных интриг. И ты молчал, хоть и не соглашался с их словами. – Ира извергала в реальность давно наболевшие слова, уже набившие оскомину истины.
Ирвин подумал, что он – случайный слушатель проповеди, которая лишь ждала своего часа, момента, чтобы вырваться в этот мир. Вот и Ира говорит, лишь слегка касаясь единственного слушателя взглядом. Он – условный свидетель выхода её правды в мир.
– Сегодня историю переписывают на моих глазах. И этот подлый приём, когда каждое понятие, связанное с теми событиями, оборачивают противоположным, – убивает. Никто не говорит о прошлом начистоту, без купюр. Никто не пытается разобраться в многоэтажности лжи – снимают верхний слой, наскоро отряхивают и тычут в лицо. И вот вопрос: почему? Почему теперь? Прошло достаточно времени, чтобы подредактировать прошлое? Или просто больше нечем сплотить людей – только смертью? Мы стали настолько разными, что не осталось ничего общего, кроме кончины? Или, наоборот, все настолько стремятся быть индивидуальностью, что стали в этом стремлении монолитной серой массой, считающей оскорблением сравнение себя с другими? И только смерть тонким мостиком соединяет слепцов? – Последнее слово прозвучало тихо, на исходе сил. Оно выпорхнуло из Иришки, словно крохотная птаха, и воробушком заметалось под потолком. А девушка, которая до этого была, как натянутая пружина, ослабла и мягко подалась в сторону, теряя равновесие.