Ирвин сгрёб внучку в охапку, прижал к себе крепко-крепко. Он помнил войну. Для него она стала работой, со временем хорошо оплачиваемой. Там, рядом со смертью, мир становился чётче и красочнее. Не высокие идеалы, не долг перед Родиной, а странное внутреннее стремление к краю привело Ирвина на поле битвы. И воин знал, что не умрёт. Но ни тогда, ни после, несмотря на медали, он не чувствовал себя героем. И во время войны, и позже он соглашался с тем, что на крови отмывались деньги. А он попал в эту дрязготню. И делал что мог, стремясь к тому, что сам считал правильным или необходимым. Он был профессиональным военным и профессионально выполнял свои обязанности. Он не участвовал в грязных сделках, не торговал своими солдатами и оружием. Но героем Ирвин себя не считал. Может быть, так ярко он реагировал оттого, что в затылок подвигами отцов и дедов дышала Великая Отечественная. И на контрасте его заслуги скукоживались до мизерных. Но ветеранов той Великой войны уже не осталось. И теперь его, как лягушку, пытаются надуть, чтобы кожа лопнула и ошмётками закидала ликующую толпу.
– Больное позднее потомство, – тихо шепнула внучка деду на ухо.
Она набралась сил в родных объятиях, высвободилась, полностью вернув равновесие, взяла Ирвина за руку и увлекла в комнату, усадила на диван, вытащила из шкафа чашки из немецкого фарфора, блюдца, бережно поставила на стол, разлила чай.
– Ты знаешь, дед, мне думается, в этих старых вещах прячется душа. Я только не знаю, бабушкина или просто сотканная слишком большим количеством прикосновений. И нужно иногда эту душу шевелить, чтобы не выветрилась.
Иришкиным рукам Ирвин доверял. Она не уронит бесценный осколок прошлого. Не разобьёт старику сердце, с полной уверенностью в своей правоте. Он принял горячую чашку из рук внучки, с наслаждением сделал несколько глотков.
– Как правнук? – причмокнув от удовольствия, спросил Ирвин.
Плечи Иришки опустились, ресницы задрожали, и она наморщила нос.
– Я что-то не то спросил? – удивился Ирвин.
– Хорошо, всё хорошо, – отмахнулась Ира.
– Наверное, гордитесь с мужем… – попытался развить тему старик.
– Понимаешь, дед… – Ира тщательно подбирала слова. – Мы гордимся… Внутри нашей крохотной квартирки, вдали от чужих глаз. Чтобы не завидовали. Сейчас вроде как не принято жить вместе. Это что-то вроде слабости… Да и все матери ждут дочерей. Дети-то в женских семьях растут.
– Лера мне что-то такое на днях говорила. – Ирвин подался вперёд, упёрся локтями в колени, держа в морщинистых руках чашку тонкого фарфора. – Да я не очень понял. Подумал, может, женская гордость уязвлена. Ты же знаешь Леру, она всегда «впереди планеты всей», а тут ты вроде как опередила…
Ира прошла бочком к креслу, села в него, вжалась. И показалась Ирвину неправдоподобно беззащитной в обрамлении красной ткани.
– А ты помнишь, как я ушла в путешествие?
Ирвин утвердительно склонил голову.
– Я думала, что это мой прорыв, что я так проявляю свою индивидуальность. Или что-то вроде того.
Ирвин заметил на голове Ирины полоску подросших русых волос у корней.
– Я же не столько хотела новые места посмотреть, сколько поизучать людей, попросвечивать их. Но заглядывая в них, увидела себя. Точнее стену, выстроенную внутри. Нет, не я проживала свою жизнь, отвечая на события внешнего мира, меняя его, а мир ударялся об эту стену и отскакивал обратно. Я поняла, что ни разу не соприкасалась с собой настоящей. Не думала, не применяла знания по психологии к себе. Я рассматривала других. Мой внутренний взор упирался в глухую стену. Мне огромного труда стоило разобрать кладку. И та Ира, которая ждала меня за стеной, оказалась семейной девочкой, желающей и умеющей любить… И тут против меня сработало это странное слово «свобода». Я поняла, что это только слово. Толпа конформистов, стадо – в один голос кричит о своём бунтарском духе. Это – не свобода. Есть «новая линия партии», которая утверждает: ты должен считать себя свободным и действовать в соответствии с инструкцией. Ни шагу в сторону, ни шагу назад. И громче, громче кричи о своей свободе!
Ира закусила губу. А Ирвин подумал, что перед ним маленький израненный зверёк.
– Тихоня… – Дед глотнул чаю. – Как бабушка. Мало кто знал, что под кожей у этой уравновешенной женщины текла гремучая смесь. И по тебе не скажешь…
Ирвин поднялся, поставил чашку на край комода и склонился над внучкой, отколол со спинки кресла брошь.
– Я слишком стар и уже не могу защитить тебя, милая. – Он полюбовался сверкающим преломлением камешков. – Пусть эта вещь бережёт тебя. Как знать, может в ней и живёт душа твоей бабушки. А если так, то она сохранит тебя.
Ирвин приколол брошку Ире на шейный платок, взял чай и вернулся на диван.
– У вас, молодых, странная «война». Непонятно: кто, с кем и за что воюет…
– Как и на большинстве войн, – улыбнулась Ира.
– Разве? – дед поднял брови. – Вот взяла бы ты оружие, чтобы отстаивать свои идеалы? А я верю, что взяла бы… И сразу бы стало понятно, кто друг, а кто враг.