– Смешной ты, – на тревожном лице внучки проступила улыбка. – Те же подводные течения на любой войне. Те же двойные стандарты. Да, может, до солдат они не доходят, но балом правят отнюдь на солдаты, а серые кардиналы высшего эшелона. И кто что скрывает под маской лица и у кого какие стены выстроены… – Ира развела руками.
Ирвин расплылся в довольной улыбке и закивал.
– Она у тебя молодец, – заползли в голову Ирвину слова Старухи. – Сегодня с ней виделись.
Сердце задрожало в грудной клетке. Взгляд Ирвина непроизвольно дёрнулся на голос.
– Боишься? – забулькал противный смех. – Не бойся. Я не к ней приходила. Она тебя не расстраивает, бережёт, хорошая девочка. У них с мужем на руках, кроме ребёнка, мужнина мать. Я уже посиживаю на краю её постели. И она чует мой запах. Она боится оставаться одна, думает, я её холодом удушу. А молодые греют, жара жизни в них много. Вот она и ухватилась за внучку твою, и в глаза ей смотрит, и спрашивает так, с надрывом: «Я умираю?» А внучка твоя: «И я умираю, все мы потихоньку умираем». А ведь права: с рождения, даже раньше, с материнской утробы… – И старческий хохот заухал у Ирвина в ушах. Краем глаз он увидел, как мелькнули в полутьме оловянные серьги и шерстяной, похожий на мешковину, серый платок поверх платья.
Ночью сквозь сон Ирвин слышал голоса странных гостий. Они тихонько подходили к кровати, шикая друг на друга: мол, нужно старика не разбудить – подходим тихонечко, осторожно, чтобы он не проснулся. Ирвин пытался вырваться из сна, но тело упорно отказывалось подчиниться. Удушье навалилось тяжестью. И чем сильнее Ирвин рвался к пробуждению, тем сильнее задыхался. Теряя сознание, он вынырнул из сна на поверхность собственного сознания и глубоко вдохнул. От его пробуждения незваных гостий, как ударной волной, откинуло в стены.
– Прочь пошли! – Ирвин погрозил им кулаком.
Сон рассеялся. И до рассвета полуночник пил чай из фарфоровой чашки. Солнце принесло умиротворение и ощущение защищённости. Ирвин спокойно уснул.
– Непробиваемый старикашка, – фыркнул в углу под потолком юный голос. – И как же всё-таки ты, хитрец, попал в ореол неприкасаемости?
Пробудившись, Ирвин плотно позавтракал геркулесом на воде. Смешно. Он помнил, как подтрунивал над тётушкой, что гостила у матери на даче. И та каждое своё утро начинала с этой безвкусной, серого цвета жижи. А Ирвин практиковался на ней в юмористических пассажах. Та же – знай себе готовит и улыбается так заговорчески, как если бы знала, где клад зарыт и ей бы это душу грело. Ирвина эта её кособокая улыбочка только сильнее распаляла. А после очередного особенно удачного залпа острот, тётушка спокойно так, по-простецки ответила:
– Ничего, милок, жить захочешь и не такое съешь.
Ирвин хотел жить. Ещё на закате карьеры он понял, что болезни проще и дешевле предотвращать, чем лечить. И многое в своей жизни перевёл на рельсы предотвращения.
После завтрака старик погрузился в новостные ленты социальных сетей и подписных изданий. Он как раз читал аналитическую статью, когда в дверь позвонили. Отставной военный выпрямил и так расправленные плечи, постучал пальцами по столу – может, запамятовал что? Неприятным воспоминанием всплыли потусторонние гостьи. Но они бы звонить не стали.
Ирвин поднялся и ровными, в ритм марша, шагами направился к двери. Пусть по звуку приближающихся шагов незваный гость распознает силу.
– Кто? – кашлянув, гаркнул хозяин.
– Ирвин, милейший, это я… – разлился колокольным перезвоном женский голос.
Старик открыл дверь. В прихожую вошла пожилая леди с точёной, как у молодой женщины, фигурой, в плотном костюме, кроем напоминающим фасоны английской королевской семьи.
Обвисающая глубокими складками кожа уродовала шею и веки. Пальцы скрутил артрит. И даже кожаные перчатки не могли скрыть по-птичьи худых кистей рук. Среди своих её до сих пор звали «молодой женой». Хотя из «своих» в живых осталось «три с половиной» калеки. И уже давно они не виделись вживую. Всё больше видеоконференции, электронные письма… Что может быть ироничнее, чем вид «молодой» жены за семьдесят?.. А ведь Ирвин никогда не верил в искренность этой «фарфоровой дамы». Он считал её расчётливой и холодной. И вот теперь она на пороге его дома. Конечно, пришла просить за покойного мужа. Она давно носит в себе его образ, свою жизнь измеряет его достижениями.
Ирвин вспомнил, как рассказывал ещё живой супруге о тогда ещё невесте своего боевого товарища. И как лопался от смеха, причисляя девицу к тем женщинам, которые присваивают достижения мужей себе, а потом с гордостью говорят: мой муж, полковник… Как будто это её трудами он полковник, как будто это она – полковник и окольцевать успешного мужчину – её личное достижение, присваивающее ей соответствующее звание.
– А ты? – прозвенел в голове премерзкий женский голос.
Таким говорят юные девушки, только вчера оставившие за плечами отрочество и ещё прикрывающиеся тинейджерскими повадками.
– Ты разве не присваиваешь себе чужие жизни, чтобы оправдать свою?