– Социальные сети пустуют. Я же на её обновления подписана. А их нет. Значит, и жизни нет.
– А ты не думала, что ей просто не хочется свою жизнь в отчет превращать? – вступился за старшую внучку дед.
– Ой, не смеши меня, – Лера кокетливо выгнула кисть. – Кому кроме неё и самых близких это нужно? Силовым ведомствам? Следить за всеми? Они слишком ленивы для такого мониторинга. Ира просто не развивается. Топчется на одном месте со своей серой, позорной жизнью. Пф-ф-ф!
– Серой? – удивился Ирвин.
– Конечно! Такая же, как все эти неудачники.
– Какие? – Ирвин подался вперёд.
– Ну… Те, которые живут серой жизнью, не развиваются, не следят за собой и самое главное – цепляются за других людей, трусят оставаться наедине с собой. Те, кто не индивидуальности… – скомкано объяснила Лера.
– А ты индивидуальность? – уточнил Ирвин.
Лера самодовольно улыбнулась и посмотрела на дедушку свысока, как на отстающего несмышлёныша.
– Я объясняла тебе в прошлый раз и в позапрошлый, ну-ка вспоминай!
– Повтори старому, сделай милость.
– У тебя в одно ухо влетает, в другое вылетает. Ну ладно, только запомни, как следует. – Лера отодвинулась от экрана и повернулась к Ирвину лицом. – Я занимаюсь самореализацией, активизирую и выпускаю вовне свой потенциал. И я не нуждаюсь в других, для того чтобы почувствовать гармонию и полноту жизни, для того чтобы ощутить любовь. Я индивидуальность, и я отличаюсь от…
– От кого? – перебил её Ирвин. – Оглянись вокруг, спроси у любого встречного прохожего твоего возраста… Все как штампованные: самореализация, индивидуальность, отличаюсь от других… Или ты гордишься тем, что отличаешься от меня, столетней черепахи? Так в этом твоей заслуги нет. Так и должно быть. Дети выше родителей. Тот максимум, которого достигли родители, вы берёте за точку старта и шагаете вперёд.
Лера захлопала глазами.
– Я просто способна вступать в отношения с миром один на один… – выдавила она неуверенно, как заевшую запись с поцарапанного диска.
– Ты себя с другими реально сравнивала? – разошёлся Ирвин. – Ты отслеживала истоки собственных убеждений? Я, чтобы найти истоки, сравниваю, есть ли моё убеждение у другого. И если есть, то моё ли оно, или вдолблено в меня извне? Или ты только говоришь, не слушая, бездумно копируя информацию?
– Ты просто завидуешь! – выплеснула Лера своё раздражение и резко встала. В её глазах Ирвин распознал стену. Ту самую, о которой говорила Ира. Слова Ирвина ударились об неё и отлетели, не достигнув внучки. Ирвин поднялся и прижал Леру к себе, по-отечески, тепло. Старческие пальцы запутались в уложенных волосах в попытке погладить уже давно не малышку.
– Прости, прости, – Ирвин поцеловал девушку в макушку. – Я знаю, что там, глубоко-глубоко внутри, живёт моя внучка. Однажды ты разрушишь стену и… И общайся с сестрой побольше. Эта стена падёт. Рано или поздно.
– Ты что, Тедди, – отстранилась Лера, поправляя причёску. – А Ира… Я так ей восхищалась в детстве. И когда сестрица бросила всё и автостопом укатила в путешествие, без цели, без денег и практически без багажа… она просто стала моим кумиром. Путь ради пути… ты понимаешь? Откуда потом в ней появилась эта слабость, потерянность? Потребность в мужчине? Такая унизительная и животная… И что за чувство собственной неполноценности, которое она называет любовью?
Ирвин покачал головой.
– Ладно, – Лера поморщилась, брезгливо потрясла руками, как если бы влезла ими в грязную воду. Несколько минут постояла, скрестив их на груди и не глядя на деда, подхватила портфельчик и выпорхнула из его квартирки.
– Пока, – повисло в коридоре, вместе с деревянным стуком множества маленьких бус, всколыхнувшихся на нитях занавеси, вслед сбежавшей.
Ни поцелуя в щёку напоследок. Ни взгляда на прощание.
Ирвин тяжело опустился в любимое кресло. Брошка, уехавшая на Иришке, больше не подмигивала старику искрящим блеском.
Экран замерцал, призывая своего старого адепта. И Ирвин повиновался, принял видеозвонок с незнакомого номера.
На экране возникла средних лет женщина. По бегущей строке секунд Ирвин понял, что ему выслали запись. Женщина казалась знакомой. И прошла добрая половина записи, прежде чем до старика дошло, что он помнит видеогостью ещё совсем малышкой. С экрана вещала дочь его близкого боевого друга. Много лет назад она поссорилась с отцом. И вот теперь… Неужто помирилась? И почему она звонит ему, Ирвину?
Старик отмотал запись к началу, включил звук погромче. Никакой интриги в происходящем не крылось. Дочь всего лишь приглашала на похороны отца. Из её рта со словами вылились на Ирвина тени мертвецов, те, которые тащил на себе друг. Они перелились бурным, массивным потоком в Ирвина. Бедняге стало плохо. Скрутило живот. Задрожали мышцы ног, ослабли колени.
– Ты надломился, Ирвин. Слишком многих мёртвых пытался пронести в жизнь на своих плечах, – услышал он по-дворянски надменный голос, и жемчужины яростно ударились друг о друга. – И всё молча, в одиночку. Ты не бездонная чаша. Настал и твой предел.