Они сидели на лавочке в парке, и взгляд девочки скользил по уходящей за холм мощёной дороге.
Ирвин посмотрел на холм, солнце немного слепило его, и сквозь маску света стали проступать образы: уходят дети, внуки, а он всё живёт, ползёт полуживым овощем, одинокий и бессмысленный, слишком выцветший, чтобы быть живым, слишком легковесный, чтобы привлечь приход Смерти.
– Если бы мне показала это твоя Старая… – Ирвин замялся, подбирая верное слово. Но оно так и не нашлось. – Подруга… Я бы посмеялся, я бы сказал: и этим ты пытаешься меня напугать? Так уговариваешь на уход? Постарайся-ка получше…
Ирвин грустно вздохнул, веки набухли от слёз.
– Я ничего тебе не показываю, – сказала девочка. – Просто привела тебя в особое место. Отсюда открывается прекрасный обзор – ничто от тебя не скрыто, мир на ладони.
– Я столько раз подходил к краю, чтобы почувствовать себя живым. – Ирвин коснулся шеи, как если бы ворот рубахи сдавливал дыхание. – Теперь понимаю почему. Рождённый из Смерти.
Мягкое, не имеющее формы пространство вокруг походило на кисель. Оно скорее скользко отталкивало, чем давало почувствовать опору под ногами. И в тоже время не отпускало в полёт.
– Где я? – спросил Ирвин.
– В больнице, – ответила Малышка. – Социальная работница, не достучавшись, вызвала «скорую». И получаса не прошло с момента твоего пребывания в палате. Не бойся. Ты скоро придёшь в себя, странный человек, переживший уже две клинические смерти.
Ирвину представилось, как он приходит в себя в светлой стерильно-вылизанной палате. На стене – панель с разными приборами, за окном бушует красками лето. Ни сына, ни внучек. И от этой мысли защемило в груди.
– Ты будешь рядом в этот момент? – стыдливо пряча глаза, спросил Ирвин. От собственных слов он стал совсем беспомощным и немощным, пасующим перед лицом одиночества.
– Так вот в кого Лера, – лукаво улыбнулась Малышка.
И Ирвину вспомнилось, как яростно она отстаивала своё право на одиночество и гордилась им. Он рассмеялся.
– Пора, – сказала девочка.
И солнечный свет залил глаза. Ирвин сомкнул уставшие веки, готовый раствориться в нём.
Он проснулся в светлой палате. На стене – панель с разными приборами, за окном и правда бушевало красками лето. Маленькая Смерть сидела на краю кровати и болтала ногами.
– Почему ты вернула меня? – спросил Ирвин.
– Доделывай свои дела. Я держу слово, – сказала она.
«Дела…» – лениво шевельнулась в голове мысль.
Старику уже не хотелось строить планы. Он представлял, как поток жизни несёт его, опустившего руки. И ничего не надо делать. Даже думать. А она говорит: дела…
Ирвин собрался, заставил себя сосредоточиться. Он стал обдумывать свою жизнь, формируя список дел. Попрощаться с родными? А что он может им сказать? Он не откладывал разговоров и тайн на чёрный день, каких-то особых прощальных слов тоже не находил. Здесь закрывать, в общем-то, нечего. Вещи и люди, которых он хранил, – их стало слишком много. Он больше не мог держать их в мире живых. Мёртвые перетягивали его к себе. Сын? Слишком большой, не нуждается в его опеке. Внучки… что ж, они переживут. Иришка заберёт любимый немецкий сервиз. Лера наверняка выцепит какое-нибудь винтажное украшение. Правнук принадлежит настолько далёкому и непонятному поколению, что отсутствие прадеда не станет для него особой потерей. Банковских работников некому будет строить, но они не расстроятся. Молодая жена друга так и не дождётся извинений… но так даже лучше: по крайней мере, повод уважительный и с этим не поспоришь. Война и молчание – вот что беспокоило старика.
– Я не могу сказать правды про войну, но не могу и солгать. Я могу только молчать, – пожаловался Ирвин Малышке.
– Тогда молчи, – пожала плечами она.
– Что же мне делать? – Ирвин умоляюще посмотрел на неё.
– У тебя было столько времени, – ответила она с обидой и сочувствием. – Столько лет для того, чтобы отклонить вектор истории. Но ты предпочёл молчать. Твоё бездействие привело к тому будущему, которого ты так боишься.
– Что я мог?
– Это лучше спросить у тебя, Ирвин.
Склонилась седая голова. Отчаянно запульсировала сеть сосудов в изношенной временем плоти.
– Верни меня домой, – смиренно попросил старик.
– Там слишком много привычных тебе мыслей. Твой ум сядет на мель воспоминаний, всколыхнёт их. И те, от кого я спрятала тебя, почуют твоё присутствие.
– Домой, моя Малышка. Я слишком устал, для того чтобы скрываться от погони.
– Скоро тебя выпишут. Остальное от меня мало зависит.
И девчушка с улыбкой похлопала его по нагрудному карману пижамы, легко соскочила на пол и скрылась в дверях.
Ирвин хотел ещё что-то сказать Малышке, но её прикосновение оставило странное ощущение. Ирвин сунул пальцы в нагрудный карман и наткнулся на гладкий металл. Он извлёк содержимое и положил на ладонь. С переплетения глубоких линий кожи на него смотрело обручальное кольцо супруги. Ирвин сжал родной предмет и откинулся на подушке. Веки вспыхнули болью. Он уже смирился со своей смертью. Но всё ещё не мог позволить любимой исчезнуть из этого мира.