Весь следующий день Алиса занималась похоронами. Странно и непривычно было быть главной. Наверное, она не осознала еще этого, не прочувствовала в полной мере. Тот груз ответственности, который теперь полностью лег на ее узкие плечи.
Все еще происходило автоматически, как в тумане. Морг, перевозка, гроб, поминки. Красная, обтянутая тканью с приколоченным сверху крестом крышка у двери подъезда. Табуретки, вынесенные соседями. Верная тетя Вера заботливо помогла во всем. И Алисе казалось, что в одиночку она бы не справилась. Не накопила еще за свою короткую жизнь всех этих неприятных, но необходимых знаний.
Ромку Алиса отправила гулять. Радуясь его отсутствию. Не нагружая уроками, не заставляя мыть руки. И сидеть дома, где в соседней с его спальней комнате лежала обмытая покойница.
На ноябрьском кладбище было тихо и остро-холодно. Ледяное колючее солнце ярко, до рези пронизывало прозрачный утренний воздух. Морозило, и лужи подернулись первым ледком. Деревья мрачно и отчужденно вздымали вверх, подальше от людей, голые, готовые к мучительной зиме стволы.
Было грустно и торжественно.
Длинная процессия медленно тянулась по кривой аллее загородного кладбища. Между старых заржавленных крестов, согнутых из простых металлических дуг, новых мраморных памятников. С портретами, никогда не похожими на оригинал. Уже грязными, но все еще яркими на осеннем свету венками.
Плакала только Алиса.
Точнее не плакала: слезы сами текли по щекам, хотя девушка этого не замечала. И очень удивилась бы, увидев себя со стороны. Мысли ее были заняты. Еще нужно было добираться до кафе, в котором намечены поминки. И она не знала, правильно ли все организовала и не ошиблась ли с залом и с количеством мест.
Половины пришедших проститься она не знала. Потому что из материных друзей здесь было всего три-четыре женщины. В основном с работы. У той было мало знакомых. Властная бабка при жизни не позволяла иметь подруг. Не привились они и после ее смерти.
Почти все здесь пришли потому, что помнили Софью Станиславовну. И были такими же старыми высохшими мумиями, развлекающимися собственными воспоминаниями. Помнящими покойницу маленькой девочкой с косичками. И удивлявшимися, что у нее осталась взрослая Алиса. И маленький Ромка.
Странные это были люди. Старушка в вуалетке, на которой черными мохнатыми насекомыми сидели нашитые мушки. Старичок в потертом смокинге и бабочке поверх полосатой бело-синей рубашки. Стайки незнакомых, перешептывающихся людей, знающих Алису лишь понаслышке.
Родственников у них не было.
Не было никого, кто мог бы разделить Алисино горе и подставить плечо, на которое она могла бы опереться.
Самое страшное было — остаться старшей. И даже при том, что последний год все держалось на одной Алисе: больная мать, Ромка, работа, дом. Как-то это не ощущалось. Ведь была жива мама — кто-то, кто старше, больше знает, всегда подскажет и поможет. Пусть больная, пусть не ходячая. Но мама. Взрослая.
Теперь взрослой была Алиса. И очень страшно было сознавать, что есть только ты, и старше никого нет. И у тебя на руках ребенок.
Алиса прижимала к себе за плечи Ромку. Не давая ему вертеться и крутить головой. А он все порывался поднять к ней личико и что-то спросить. Но Алиса только шикала и гладила его по макушке, машинально заправляя черную челку под вязаную шапку. Проститься и подойти к гробу она ему не дала. И на этот раз тетя Вера ее одобрила.
За сутки лицо матери страшным образом изменилось. Половина его — та, на которую пришелся второй инсульт, — покраснела, затем стала темно-бордовой и, наконец, — почти черной. Алисе и самой страшно было наклониться и поцеловать мать в лоб.
Ромка бы не узнал ее в гробу. Алиса сама не узнала бы, если бы не помогала ее укладывать. Мать в белом платочке стала какой-то маленькой и старой. Личико ее будто усохло вдвое, стало размером с детский кулачок. И черты лица совсем изгладились.
Алиса не хотела, чтобы мама осталась в Ромкиной памяти такой. И без того воспоминания о ней будут смутными.
Сам Ромка совсем не плакал. Ему было скорее любопытно, он вертелся под жесткой хваткой рук Алисы и томился от скуки. Детская энергия не давала ему спокойно стоять на месте. А горя он не чувствовал.
Это было понятно, и Алиса даже обрадовалась, что смерть матери не произвела на него такого мучительного, страшного впечатления, как на нее. Здоровой он мать видел последний раз в прошлом году, когда та водила его на линейку первого сентября. И он тогда стоял, в своем темно-синем школьном костюмчике с огромным букетом хризантем и казался своем-совсем маленьким.
С того дня прошло больше года, а для детей это все равно что целая жизнь.
С тех пор мама для него была как больная бабушка. Которая лежит за закрытой дверью, неприятно пахнет, ругается и капризничает. Из-за которой домой приятелей не приведешь и в школе про такую не расскажешь. Которая периодически зовет к себе и начинает неприятно обнимать холодными дрожащими руками. И одна рука у нее почти не работает и больно цепляется за детское плечо.
Алиса понимала — ребенку тяжело, когда в доме лежачий инвалид.
