Как она выбежала за носилками, как спустились вниз, как тряслась в старенькой «скорой» — потом ничего не помнила. Даже квартиру закрыть забыла, так и оставила распахнутую створку. Позже узнала, что добросердечная старушка-соседка, выглянувшая на суматоху, сама прикрыла створку, когда «скорая» отъехала от подъезда.
В детской клинической больнице Ромку сразу забрали наверх, не сказав Алисе ни слова. Последнее, что она видела и слышала, — как железная каталка с разболтанными колесами грохочет по бетонному с выщерблинами полу, и закрывается белая дверь с мутным, закрашенным стеклом.
Сестра ночной смены хмуро и равнодушно бросила в ответ на немой вопрос:
— В реанимацию, куда его еще с остановкой дыхания. У вас документы с собой?
Документов у Алисы не было.
От слов «реанимация» и «остановка дыхания» пол поплыл у нее из-под ног. На вопросы сестры она не смогла вспомнить ни имени, ни возраста брата. Ни собственного имени тоже.
Только после того, как девочка-сестричка принесла ей воды с валерьянкой, Алиса худо-бедно смогла помочь заполнить карту. И даже пообещала с утра, как только откроется метро, подвезти Ромкино свидетельство о рождении и собственный паспорт.
Больше от нее ничего не было нужно, и Алису оставили одну в полутемном ночном коридоре.
Уборщица возила засаленной тряпкой, лампочка в потолке мигала. Минуты медленно тянулись одна за другой.
Ночью пациентов было немного. Только изредка распахивались двери, входили какие-то люди — по преимуществу женщины, несущие на руках завернутых в одеяла и орущих детей. Один раз ввезли каталку. Но всего этого Алиса почти не видела. Каждый раз при появлении врачей она вскакивала с места, кидалась навстречу, спрашивала. Но никто ей ничего не говорил.
Рядом на соседних скрипучих стульях неловко устраивались, чтобы скоротать ночь, мужчины. Матери оставались наверху, с детьми — а эти спали здесь. И только Алиса сидела прямо, как палка. С силой сжимая на коленях кулаки.
Невольно вспоминалась ночь, когда умерла мать. И то, что тогда Алиса даже отдаленно не испытала такого панического парализующего страха.
В голове ее без перерыва крутилось:
Реанимация… остановка дыхания… реанимация…
Только перед самым рассветом в коридоре показался молодой врач в мятом халате, который спускался, когда Ромку увозили наверх. К тому времени Алиса дошла уже до крайней точки, больше этой неизвестности она бы не выдержала и, бросившись к врачу с каким-то исступленным умолянием, схватила его за белый рукав:
— Рома. Рома Родзиевский, — только и смогла выговорить она. Даже не зная, что хотела спросить.
Молодой человек посмотрел на нее сначала удивленно. Потом в глазах его мелькнуло какое-то понимание, он качнул головой и нехотя кивнул:
— В реанимации. Утром смена заступит — в общую палату переведем.
Сердце Алисы пропустило удар:
— А что, что с ним такое? — проговорила она, запинаясь.
Но на этом словоохотливость молодого врача была исчерпана, он в некотором сонном раздражении буркнул:
— Говорю же вам, утром переведем — там палатный врач с вами поговорит. Успокойтесь.
Пальцы Алисы ослабели и сами собой выпустили рукав белого халата. Врач, равнодушно отвернувшись, скрылся за дверью в коридор. Щелкнул замок.
Алиса опять осталась в холле, одна среди спящих и понурых людей.
В голове забилось:
Утром… утром… в отделении — палатный врач…
— Родзиевская. Кто тут Родзиевская?
Казалось, она так и задремала — с открытыми глазами в напряженной прямой позе. И от невнятного недовольного голоса медсестры подскочила на месте.
Ослабевшие от страха и затекшие от неудобной позы ноги ее не слушались — Алиса даже не сразу смогла встать, оступившись в волнении. Голос ее осип, и девушка с большим трудом выдавила:
— Я. Я Родзиевская.
Сестра глянула на нее безо всякого интереса и протянула кусок плотной грязно-белой бумаги пять на восемь с фабрично расчерченными графами. В которых уже чьей-то рукой было заполнено: «Родзиевская А.А. этаж 3. Отд. 2. Палата 5».
— За дверью лестница, — буркнула сестра устало и натужно, — подниметесь на третий этаж. Во второе отделение.
Алиса взяла пропуск дрожащей рукой. И кинулась было уже к дверям, когда ей в спину донеслось сварливое:
— Халат возьмите и бахилы!
Уже на третьем этаже в белом халате на плечах, в хрустящих бахилах, сжимая заветный пропуск, Алиса бежала по отделению.
По коридору сновали женщины в халатах, малыши, медсестры. Стоял нестерпимый ор: дети плакали, визжали, смеялись.
Третья палата, четвертая. Алиса все ускоряла шаг.
Пятая была открыта настежь. И оттуда тоже доносился гомон мамаш и детей. Но громче всего — недовольный сварливый голос:
— Лежи! Лежи ты смирно! Зачем капельницу выдрал?
И за ним другой: родной — тот, который она бы отличила от любого другого:
— Пусти-пусти! Не дам колоть!
Сердце Алисы пропустило удар. Сквозь открытый дверной проем она увидела, как полная немолодая медсестра, грузно склонившись над пружинной кроватью, пытается поставить капельницу, то и дело задевая локтем раскачивающийся стенд.
А с койки кто-то надрывно кричит Ромкиным голосом:
— Пусти-пусти, старая корова, пусти!
