— Ромка! — не помня себя, закричала Алиса и кинулась внутрь.
— Алиска! — завопил он в ответ, наверное, впервые в жизни искренне обрадовавшись при виде сестры.
Он лежал на продавленной пружинистой кровати, орал и извивался ужом, чтобы вырвать руку, которую сестра пыталась насильно удержать в неподвижном положении. В кулаке та сжимала грязно-оранжевый резиновый жгут, и в пылу борьбы он бился о металлический край кровати. Остро пахло спиртом и еще чем-то неприятным.
Но сам Ромка выглядел почти здоровым, таким же, как всегда. Каким она оставила его вчера вечером со Славкой и Сашкой.
— Ромка! Ромашка! — разрыдалась Алиса, еще не веря и трясущимися руками охватив его щеки. Склонившись к кровати, она толкнула сестру, но даже не заметила этого.
— Девушка, да поаккуратнее вы! — сварливо огрызнулась та, пытаясь оттеснить Алису плечом. — Нарожают с детского сада, потом ревут.
Но девушка ничего этого не слышала. Она жадно и испуганно вглядывалась в бледное Ромкино личико. Под глазами у него залегли тени, в уголках рта чернели пятна. Но Ромка был абсолютно, совершенно живой!
— Не трогай — не трогай! — кричал он. — Алиска, скажи ей! — выгибался дугой, выворачивая руку из пальцев сестры и пытаясь лягнуть женщину ногой.
Та тоже злилась и шла на принцип:
— Ну-ка угомонись! — рявкала она на мальчишку, изо всей силы сжимая запястье. — Сейчас, вон, врача позову! Тогда будет тебе больно! Минуту потерпеть не можешь?!
— Не хочу, не хочу! Алиска, забери меня домой! Я тут не останусь, не останусь тут! — орал он, краснея от злости и натуги. В глазах стояли обиженные слезы. Ромка с ненавистью смотрел на медсестру и так доверчиво, с надеждой — на Алису, что у той екнуло сердце:
— Рома, — принялась она уговаривать, уже в четыре руки пытаясь удержать его на кровати. — Подожди минутку, всего минуточку.
Но тот ни в какую не желал терпеть:
— Нет, не буду, я хочу домой! Алиска, забери меня домой!
— Ты что, как домой? — в ужасе воскликнула она. И с испуганной поспешностью повернулась к сестре: — Погодите-погодите минутку!
Никто не знал Ромашку так, как знала она. Никто другой никогда бы с ним не справился.
Алиса схватила сестру за руку, отводя страшную и ужасную иглу:
— Рома, послушай меня, я сейчас схожу к доктору и все спрошу. Хорошо? И домой заберу. Ты вот только сейчас погоди немножко, пока капельницу поставят. А я пока сбегаю, хорошо? И сразу же вернусь!
Ромка при звуках ее вкрадчивого голоса замер, на секунду недоверчиво затих. Обдумал что-то, сосредоточенно морща лоб. Потом с ненавистью глянул на медсестру, пытливо — на Алису.
— А ты точно вернешься? — боязливо спросил он. В глазах у Ромки стоял такой страх — будто в самом деле она могла сейчас уйти, а потом передумать и не вернуться. Алиса, чуть не плача, рассмеялась:
— Ой, Ромашка, ну куда я денусь? Я только до врача сбегаю. Пять минут — и приду. Ну? Хорошо? — с надеждой посмотрела она на него.
Тот сморщил нос, тяжело вздохнул. И, нехотя кивнув, запросто подставил руку.
Медсестра одним движением проткнула кожу и ввела иглу капельницы. Ромка даже глазом не моргнул.
Уж кто-кто, а Алиса прекрасно знала, что он совершенно не боялся уколов.
— Ладно, — с облегчением выдохнула она, глядя, как сестра крест-накрест приклеила трубку к детской руке. Потом боязливо глянула на Ромку — у того в глазах блестели невыплаканные слезы, — и умоляюще прошептала: — Я сейчас схожу к врачу, а ты меня подожди спокойно. — Кинулась к дверям, но, уже выходя, поспешно обернулась: — Только подожди спокойно, не вытаскивай иглу. Я быстро.
В коридор она выбежала бегом. Ромка — ее Ромка — остался там один, испуганный, несчастный, больной.
А, кроме того, уверенности, что без ее — Алисиного — присутствия он вытерпит спокойно, без скандала пять минут, не было никакой.
— …доктор! — запнувшись, воскликнула девушка. Сначала ей вдруг, как маленькой девочке, захотелось закричать: «тетя-тетенька, помогите!»
Хмурая женщина в белом халате остановилась и обернулась. Руки ее были засунуты глубоко в карманы, на груди висел старенький, видавший виды стетоскоп.
Алиса подбежала и, задыхаясь, выпалила:
— Рома, — от волнения ее трясло с головы до ног, даже зубы стучали друг о друга, — Рома Родзиевский… в пятой палате. Он плачет, капельницу не хочет ставить.
— Плачет? — флегматично спросила женщина. Ее крупная грубая фигура была какая-то кряжистая, монолитная. Рядом с этой женщиной Алиса чувствовала себя совсем беспомощной. Лицо врача под белой тюбетейкой казалось усталым и будто неровным, состоящим из выпуклостей и углов: широкий мясистый нос, выступающие скулы, нависшие над глазами брови. И скривленные годами, накрашенные ярко-красной помадой губы, застывшие в вечно брезгливом недовольном выражении. — Так у меня тут все плачут, — повела она рукой. По коридору разносился детский рев.
До Алисы запоздало дошло, что отделение было даже не заполнено, а забито. И непонятно было, где могли спать ночами все эти матери, «болеющие» со своими детьми.
Колкие маленькие глаза врача смерили Алису взглядом.
Та умоляюще стиснула пальцы на груди:
