Пацан, на голову выше Ромки, уже плечистый, с носом картошкой, не произнося ни слова, взвыл.
— Ромку, — вкрадчиво до жути начал папаша, грозно глядя на отпрыска, — приятеля твоего, говорят вчера в наркологию увезли. Ничего не знаешь? — и, на всякий случай чуть тряхнув пацана за зажатое ухо, предупредил: — Посмей мне только соврать! Сам вчера слышал, как ты матери говорил, что к ним пойдешь. Втроем вы были. Так что не ври! — рыкнул он так, что у самой Алисы екнуло сердце.
У пацана забегали глаза. Он быстро глянул на Алису, участковую, задержался долгим пронзительным взглядом на ремне.
И выдал все, как на духу — единым визгливо-заполошным речитативом:
— Да мы не хотели его оставлять! Испугались просто! — зачастил он повинно. Не спуская глаз с карающего инструмента. — Вот и разбежались! А он ничего, мы только испугались сильно.
Папаша, тяжело вздохнув, медленно отпустил ухо пацана и, занеся лопатообразную ладонь, выпятил нижнюю губу:
— А ну говори, чего нажрались? А то сейчас не посмотрю — так всыплю! Мне тут сын-наркоман не нужен! А ну признавайся, что жрали?!
Наверное, из всех присутствующих только Алиса и разглядела в глазах родителя настоящий, искренний страх.
Но и пацан здорово струхнул, забыв даже мысль об отпирательстве:
— Мы у тебя взяли! В я-ящике! Но мы же только по глоточку! Честное слово! Мы водой разбавляли. А потом Ромка, — тут он запнулся, соображая, как бы выставить себя в более благоприятном свете, не нашелся, продолжил нелепо: — Он вроде как уснул. А мы его разбудить не могли. Ну, мы и, — окончательно слил он, — убежали…
Мужик сморгнул раз, другой. А потом лицо его озарилось пониманием.
И начало наливаться багрянцем:
— Ах, вы сво-олочи, — удивленно протянул он. — Так вы, это что, спирт у меня таскали? Чистый спирт, заводской?! Из рабочего ящика таскали?! Прибью! — взревел он.
И поудобнее перехватил ремень.
Пацан взвыл заполошным зайцем:
— Это не я, не я! Я только сказал, а они! Да мы не хотели. Мы только попробовать! — верещал он в страхе перед тяжелой отцовской рукой. — Мы же капельку! Взрослые мужики — все же пьют! А мы что? Мы открытую банку брали! В пузырек отлили и водой развели. Мы только попробовать — мужики же уже, — тут он повернулся к женщинам, ища поддержки и защиты, и зачастил: — Мы с Сашкой большие — нам ничего! Мы не пьянели даже! Мы неразбавленный могли. А разбавили. А Ромка — он один глоток выпил. И того — отрубился. А мы…
— Один глоток, — медленно, нараспев протянул папаша, поднимая руку с ремнем, — вот тебе сейчас будет один глоток…
Участковая посмотрела на мужика, на пацана. На Алису.
И, не прощаясь, закрыла дверь. Оттуда как раз раздались визгливые крики, будто кто-то резал свинью. И матерная ругань, которая, впрочем, не сопровождалась ударами. Видимо, сосед все же рассчитывал на внушающее уважение отцовское слово.
Алиса, еще не поняв толком, что произошло: хорошо это или плохо, — продолжала смотреть на закрытую дверь. А за спиной ее вдруг раздалось короткое нервное хихиканье. Сначала неуверенное, но быстро перешедшее в добродушный, веселый смех.
— Ну вы, девушка, даете! — Алиса обернулась и увидела, как плечи под кургузым пиджаком участковой мелко, облегченно трясутся. А сама женщина легко, переливчато, как девочка, смеется. Так, что на внезапно-подобревших глазах ее выступают слезы. — Даже и наказывать грешно, — отсмеялась она, захлопывая портфель, в который убрала незаполненные бланки, — сам уж себя наказал.
И, развернувшись к лестнице, тяжело спустилась на первую ступень.
Алиса на дрожащих ногах сделала шаг следом:
— Как, и все? — боязливо переспросила она. — И в школу не заявите?
— А мы, девушка, — улыбнулась участковая, — алкоголиков на учет не ставим, — рассмеялась собственной шутке и покачала головой: — А вы, правда, не наказывайте. Маленький он у вас какой-то — алкоголик ваш.
И принялась тяжело спускаться по лестнице.
Когда Алиса вошла в квартиру, Ромка спал на диване. Накричался, наревелся и уснул.
Даже не стал дожидаться, как они там решат его судьбу. То ли надеялся на честность приятеля, то ли, что более вероятно, рассчитывал, что это она — Алиса — все уладит и исправит.
Девушка на негнущихся от всего пережитого ногах присела возле дивана. Погладила мальчика по волосам, убирая пряди с высокого чистого лба.
Изогнутые брови под ее рукой дернулись, длинные слипшиеся от слез ресницы на мгновение сонно стиснулись. А потом распахнулись заспанные глаза.
— Алис, — пробормотал он вяло, заплетающимся языком, — это не я.
Девушка уткнулась лбом в диванный велюр и затряслась в беззвучном смехе, из глаз потекли слезы. Хотя она все еще продолжала не глядя гладить Ромку по голове. Всегда у него только так: все виноваты, а он — «не я».
— Почитай мне, — сонно пробормотал он, сворачиваясь в клубок под пледом.
Алиса устало подняла голову и улыбнулась:
— Ты что? Ты же взрослый мужик уже, — с мягкой укоризной покачала головой.
Но тот насупился и с непререкаемой настойчивостью дернул за руку, заставляя сесть рядом.
