— Понятия не имею, что я собираюсь там найти, Полкан, — медленно протянул парень. Они уже почти выбрались из Нижнего — сейчас как раз медленно тащились по Борскому мосту. Настоящей пробки не было, не час пик, но пронестись, как ночью, на полной скорости уже не получилось. — Там только обгорелые брёвна, и заросший участок, и даже соседи, наверное, давно все сменились. Нечего мне там делать, по факту. Просто это единственное место, которое связывает меня с детством, понимаешь, Полкан? Хотя я даже не знаю, откуда у нас этот домик в деревне появился. Может, его купили не так давно. Спросить-то уже некого.
Полкан сочувствующе фыркнул, и улёгся на переднем сиденье, положив морду Валерке на колени. Для этого псу пришлось неудобно вытянуться, ещё и в шею упирался рычаг ручного тормоза, но его это не смущало. Двуногому нужна поддержка — он её оказывал, уж как умел.
После того, как перебрались через мост, дорога стала совсем свободной, так что до Могильцев добрались быстро. Валерка свернул в деревню, медленно проехал по одной из двух улиц, развернулся. Он не был здесь лет пятнадцать. Конечно, за это время всё очень сильно изменилось — многие дома уже перестроили, от прежних, деревянных заборов и вовсе следов не осталось, сейчас почти все дворы были скрыты от прохожих глухим полотном профнастила. Можно сказать, местность изменилась до неузнаваемости. Птицын несколько минут ездил туда-сюда, пытаясь разглядеть узкий проезд к участку — дом его стоял когда-то на отшибе, у самого леса. Потом, наконец, сообразил, что проезд за ненадобностью давно зарос. Тропинки больше не было — это теперь был край леса.
Машину Валерка оставил возле дороги, и дальше отправился пешком. Пробрался через заросли и, наконец, добрался до пепелища. Впрочем, следы старого пожара давно скрыло время. Руины дома окончательно разрушились, густо поросли травой и кустами. От прежде аккуратного забора, огораживающего участок, остались только два покосившихся столба. Они до сих пор не рухнули только потому, что опирались на молодые деревца. По этим столбикам Птицын и опознал границы участка. Прежнего ужаса, который охватил его когда-то при виде сгоревшего дома уже не осталось, только печаль и сожаление. И ещё парень отчего-то чувствовал вину — как будто он виноват, что всё тут пришло в такое запустение.
«Хотя виноват, наверное, — подумал Валерка. — Мог ведь хотя бы продать участок кому-нибудь. Был бы здесь какой-нибудь огород, или даже чьё-то родовое имение. А так — только пустырь и труп старого дома. Даже печь либо развалилась, либо её растащили на кирпичи».
— Хотя на кирпичи, наверное, не стали растаскивать, после пожара-то, — решил Птицын. — Примета же плохая. Полкан, ты не знаешь, зачем мы сюда приехали?
Пёс посмотрел на приятеля с таким видом, будто понял вопрос, и теперь остро сожалел, что у него нет указательного пальца — у виска покрутить. Дескать, это ж ты меня сюда привёз.
— Ну да, к корням захотел вернуться, — согласился Валерка. — Только нет уже тех корней.
Впору было развернуться и уйти — что тут ещё сделаешь? Жалко было потраченного на дорогу времени, да и понимал парень — если вернётся домой, будет точно так же не знать, что делать. Для очистки совести прошёл на участок, подошёл туда, где когда-то был дом. Сейчас там были особенно густые заросли одичавшей малины.
— А, явился, наконец, — вдруг раздался голос. Довольно мелодичный, даже приятный, только очень уж недовольный. — Долго же тебя ждать пришлось, паршивец! Так ли должен себя вести достойный потомок своих предков⁈ Не стыдно тебе⁈
Случись с ним такое месяцев семь-восемь назад, Валерка бы испугался. Голос, раздающийся непонятно откуда на старом пепелище, пусть и ясным днём — как тут не напугаться? Но за последнее время парню доводилось довольно часто встречаться с существами, которые предпочитают оставаться невидимыми — хоть того же домового взять. В общем, парень почти не удивился. Разве что немного — всё-таки здесь, в месте, где провёл столько времени в детстве, найти кого-то потустороннего было удивительно. Всё-таки прежде Птицын никогда не встречал в этих местах ничего странного.
— А кто спрашивает? — Спросил Валерка. — А то как-то непонятно, стоит ли стыдиться, или нет?
— По-твоему, что, стыдиться можно только перед кем-то достойным? — хмыкнул голос. — Ни вежливости, ни обхождения со старшими. Пеняла я Прасковье, что воспитанием детей и внуков не занимается. Говорила, убеждала. А она всё одно — не слушала. Дура она, хоть и сильна была.
Прасковья — так звали бабушку Валерки.
— Нечего на бабушку наговаривать, — неожиданно обиделся Птицын. — Хорошо она меня воспитывала! Незнакомцам я не грублю. Если они первыми не начинают. А ты меня паршивцем обозвала — так с чего мне перед тобой раскланиваться? Тем более, ты даже показаться не хочешь.
— Паршивец и есть, — припечатал голос. — То, что ты меня не видишь и видеть не хочешь, не значит, что я тебе не показываюсь.
— Ой дураааа… вдруг прорезался ещё один голос. В отличие от первого, скрипучий и как будто старческий. — Он же неученый! Как он тебя увидит⁈
