Судья (по-старому – кадий) Музаффер-эфенди, присланный в свое время из Стамбула для ведения дел о тяжких преступлениях, таких как убийство, нанесение серьезных увечий, похищение девушек и кровная месть, находился там же, где и не поддержавший революцию каймакам Теселли Рахметуллах-эфенди, – в Девичьей башне. Поэтому Сами-паша решил обратиться к услугам единственного на острове человека, изучавшего юриспруденцию в Европе, в самом Париже. Это был представитель богатого греческого семейства Яннисйоргис Христофи-эфенди, с которым Сами-пашу познакомил когда-то французский консул. Бронированное ландо доставило Христофи-эфенди в Дом правительства, и премьер-министр обратился к нему с просьбой написать приговор «по-европейски». Убийцы желали беспрепятственно расхищать богатства Мингера, минеральные, рыбные и растительные, и эксплуатировать мингерцев; чтобы эпидемия, готовящая почву для вторжения внешних сил, разгорелась еще пуще, они совершали покушения на жизнь героических врачей и представителей власти. Сами-паша хотел, чтобы все это было изложено юридическим языком. Христофи-эфенди сначала подумал, что от него требуется написать приговор по-французски, узнав же, что в новом государстве официальными языками, пусть и временно, являются греческий и турецкий, тут же сочинил великолепный приговор на турецком юридическом языке того времени, в котором поднаторел за годы жизни в Стамбуле, участвуя в качестве адвоката в процессах по коммерческим искам иностранцев. У Христофи-эфенди были длинные, тонкие пальцы и изящный почерк.
Получив приговор, премьер-министр Сами-паша отправил его с секретарем и посыльным в отель «Сплендид палас» на подпись Командующему Камилю, однако через два часа документ вернулся назад неподписанным. Приложенное пояснение сообщало, что в Конституции мингерского государства, над которой сейчас идет работа, будет записано: смертные приговоры утверждает премьер-министр, а не президент. Так что приговор должен подписать Сами-паша.
Премьер-министр не стал злиться на Командующего Камиля за то, что тот искусным маневром переложил на него ответственность за казнь, и даже признал его правоту: ведь если им удастся всем вместе дожить до счастливых дней, нужно будет, чтобы все на острове любили в первую очередь этого молодого героя. Однако принимать всю полноту ответственности на себя Сами-паше не хотелось, да и некоторое сострадание к приговоренным он, несмотря ни на что, испытывал; поэтому троим из них он заменил повешение пожизненным заключением. Смертный приговор был подписан только Рамизу и двоим из его сообщников. В последний момент избавив от веревки трех человек и тем успокоив свою совесть, Сами-паша сделал все от него зависящее, чтобы других трех казнили как можно скорее.
Рамиз и его приятели знали, что после объявления Независимости отпала необходимость утверждать смертный приговор в Стамбуле, а значит, казнить их могут в любой момент. О чем они думали? Во всех уголках империи, куда Сами-паша попадал по службе, он очень любил слушать рассказы тюремных начальников о последних ночах приговоренных к смертной казни. Все они до утра не могли сомкнуть глаз и надеялись, что Абдул-Хамид их помилует. В большинстве случав казнь действительно заменяли пожизненным заключением.
Какое-то время Сами-паша чувствовал почти непреодолимое желание вызвать бронированное ландо и совершить ночной визит в крепость, к Рамизу. Однако он очень хорошо понимал, что если проявит слабость и помилует распоясавшегося бандита, то никто уже не будет всерьез воспринимать новое государство и карантинные меры. Кроме того, это вызовет неудовольствие Командующего, и тогда он, Сами-паша, может попасть в опалу, как недавно лишился милости Абдул-Хамида.
До самого утра он не мог сомкнуть глаз. Посреди ночи в кабинет вошел Мазхар-эфенди и взволнованно сообщил:
– Пришел наиб шейха Хамдуллаха Ниметуллах-эфенди, тот, что в войлочном колпаке. Шейх написал письмо с просьбой пощадить его брата, взывает к вашему милосердию!
– Что вы посоветуете?
– Господин президент говорит, что, пока эту погань не вычистить, покоя не будет… Но Ниметуллах-эфенди – человек весьма умеренный… Будет хорошо, если вы его примете.
– Ладно. Где там этот наиб?
Было уже далеко за полночь, когда Сами-паша вышел из своего кабинета, спустился по широкой лестнице (от тусклой керосиновой лампы на ступеньки легли длинные, таинственные тени), нашел притулившегося у дверей Дома правительства Ниметуллаха-эфенди, второго человека в тарикате Халифийе, и сказал ему, что и сам сильно опечален, однако поделать ничего не может: теперь, когда Мингер стал свободным, судебная власть на нем независима.
– Высокочтимый шейх не защищает Рамиза… Но знайте: если казнь свершится, те, кто любят шейха Хамдуллаха, уже не будут любить вас.
