Сколько ни кружи по Италии, а все дороги ведут в Рим. При приближении к нему Бруно начинает говорить на столичный манер:
Я считаю Рим самым равнодушным городом в мире. Он некрасив, небогат, не бог весть как удачно спланирован. Он просто есть – и все тут. Делайте что хотите. Все превратится в развалины. Мы уйдем, вы уйдете, они уйдут, а он останется.
Правда, мы останавливаемся не в центре, а в пригороде, который называется Остия. Там живет моя старенькая свекровь.
Остия разочаровывает меня с первого взгляда – возможно, потому, что я слишком много фантазировала о том, как тут должно быть красиво: ведь когда-то тут был древнеримский порт! Но в те времена, две тысячи лет назад, море вовсе не имело такого романтического ореола, как сейчас. Оно считалось источником болезней, с моря нападали враги, море выходило из берегов – в общем, от него были одни неприятности. Поэтому непосредственно на берегу строились только беднейшие рыбацкие поселки. Тирренское море тогда стояло выше, чем сейчас, то есть вся современная Остия была под водой. Поэтому-то здесь так влажно – море, отступая, оставляло за собой болота, в которых роились тучи комаров, разносивших по округе малярию. Никто не хотел тут жить. Нет тут ни романтичных двориков, увитых плющом, ни обломков колонн. Ровные одинаковые улицы, унылые одинаковые шестиэтажки. Такое впечатление, что я вернулась в детство – в уральский городок, где родилась. Только он застроен параллелепипедами, а Остия – кубиками. Вот и вся разница. Самое смешное, что эти коробки тоже называются
Правда, возле моря пейзаж чуть-чуть улучшается: появляются здания XIX века и эпохи Муссолини, на самом старом и обтреханном доме видна облупившаяся надпись:
– Неужели в Остии настолько плохой воздух, что тут селили преступников? – спрашиваю я Бруно.
Но нет: по-итальянски
Набережная несколько примиряет меня с Остией, хотя жалко, что не видно больших кораблей – они швартуются в соседнем городе Чивитавекья. Но стоит сделать два шага в сторону, и мы опять оказываемся в скучном душном городе: не слышно криков чаек, воздух становится тяжелым.
Недалеко от дома, где живет свекровь, есть рощица пиний – очень красивых итальянских сосен с причудливо изогнутым стволом и приплюснутой кроной. Но она является частной собственностью и обнесена железной сеткой, а несознательные граждане в знак протеста кидают туда всякий мусор.
По совокупности Остия мне кажется грандиозным обманом: античность есть, но ее нет, море есть, но его нет, пинии есть, но их нет. И вдобавок я совершенно отвыкла жить в панельном доме. Все слышно: каждое соседское слово, каждый звук. Окна выходят на другое точно такое же здание, и оттуда тоже все слышно. Каждое утро все жители Остии поднимают жалюзи в своих спальнях, каждый вечер с тем же «вж-ж-ж» они жалюзи опускают.
Насколько мне не нравится Остия, настолько же с первого взгляда меня покоряет свекровь. Это совсем крошечная женщина, ростом еще меньше Бруно, с белыми волосами и густыми черными бровями. Если бы мы с ней увиделись до нашей свадьбы, то у меня не было бы никаких сомнений в том, что я ей не нравлюсь. Какой матери может понравиться невестка в два раза крупнее ее миниатюрного сына? Но теперь-то я уже знаю, что мой рост и формы – это мое колоссальное достоинство, а никакой не недостаток.
В квартире изрядно накурено. Бруно выразительно морщится, а
Она уступает нам свою спальню с великолепной двухспальной кроватью, а сама переезжает в маленькую комнату. В спальне я чувствую себя неуютно, потому что со стен и тумбочек на меня сурово глядят парные фотографические портреты родственников. Лысые мужчины и горбоносые женщины – видимо, со стороны отца, а с белоснежными волосами и широченными бровями – родственники
На следующее утро мы едем в Рим, гулять и встречаться с друзьями. Бруно не терпится угостить меня кофе. По его словам, по сравнению с римским кофе в остальной Италии вообще не кофе, а
