После ужина мы всей компанией идем немножко прогуляться по Оппию – одному из семи холмов, на которых стоит Рим. Подвыпившие римляне вспоминают детство: на этих развалинах они играли в машинки, на тех – в крышки от пивных бутылок, а тут была куча земли, в которой они, за неимением песочниц, копались и время от времени находили древнеримские монеты. А вот останки общественного сортира, в который ходили облегчаться беззаботные патриции в тогах и рассуждали там на толчках о философии или искусстве.
Меня все эти разговоры одновременно увлекают и пугают. Пугают потому, что в такие моменты я особенно остро чувствую, что между мною и итальянцами (вообще всеми и Бруно в частности) пролегает грандиозных размеров пропасть, имя которой – красота.
Ведь, если задуматься, я все детство провела в окружении уродства: обшарпанный промышленный город, трубы, заводы, грузовики. Очаг культуры – дом предводителя дворянства, городской особняк XVIII века – обычный неоклассический дом с колоннами, выкрашенный розовым. И с виду неказистый, и историческая ценность сомнительная, потому что в нем ровным счетом ничего не происходило: ни Пушкин, ни Герцен тут чаев не гоняли и в карты не играли, а жила тут племянница третьестепенного местного художника Усачева, который прославился тем, что нарисовал дрянную копию «Портрета Лопухиной» Боровиковского и продал ее в местный музей, выдав за свою.
Вот и все эстетические впечатления моего детства.
Итальянцы же живут в красоте с рождения до смерти, вне всякой зависимости от города, достатка семьи, политического строя, образования. Конечно, и у них бывают досадные недоразумения вроде несуразной Остии, но это очень редкие исключения. А правило – в Италии красиво, куда ни плюнь. Детский сад, в который ходил Бруно, располагается в элегантном дворце XVI века, лавочки и пальмы образуют абсолютно гармоничный пейзаж, с помойки открываются ошеломительные виды. И даже помпезный памятник Виктору Эммануилу II, который римляне ненавидят и называют то «пишущей машинкой», то «вставной челюстью», то «свадебным тортом», объективно говоря, не так уж и плох. Во всяком случае, я по первости приняла его за аутентичную древнеримскую конструкцию. Бруно очень сердился.
Или вот фотография: маленький серьезный мальчик стоит на прилавке, его держит за руку веселый лысый человек – это папа. Рядом с Бруно весы – не электронные, конечно, а старые, со стрелочкой, которые кажутся огромными – такой он маленький. А вокруг – баночки, пакеты, коробки. И все равно красиво! Эстетично! Законченная композиция.
Ну и как, спрашивается, мы с итальянцами можем друг друга понять?..
…Нам пора домой. Прощаясь, свекровь говорит мне, что я умница, красавица и вообще
В лифте я недоуменно смотрю на мужа: а я на каком языке с ней разговаривала, спрашивается? Помнит ли она, как еще несколько месяцев назад мы с ней могли общаться только через Бруно? Бруно объясняет мне:
Я не сержусь, но все же слегка расстроена – я-то рассчитывала произвести впечатление своими успехами в изучении языка, а вышло совершенно наоборот.
Три анекдота, над которыми каждый культурный человек просто обязан смеяться, когда итальянцы их сами про себя рассказывают
1. Какой-то иностранец в баре начал мне говорить, что любой итальянец – мафиози. Я пытался его спокойно убедить, что это не так. Но он настаивал! Поэтому моим людям пришлось его убить.
2. Что делают итальянцы после секса?
5 % засыпают.
10 % наливают себе чего-нибудь выпить.
15 % закуривают сигарету.
Остальные 70 % одеваются и идут домой к жене.
3. О чем молится юная итальянка перед статуей Мадонны? «О ты, зачавшая без греха! Пожалуйста, позволь мне грешить без зачатия».
