Откинув одежду мужа в сторону, Мстиша забралась к нему на колени и обняла за плечи. Ратмир знал, что должен обнять ее в ответ, что она ждет его ласки, но не мог заставить себя пошевелиться.
Мстислава отстранилась и, приподняв ладонью его подбородок, заглянула в лицо. Ее чудесные голубые глаза, обрамленные длинными ресницами, пытливо изучали его. Нежные, в шелковистом пушке щеки жаждали прикосновения, чуть приоткрытые в немом вопросе губы призывно алели, и Ратмир сглотнул.
– Ты совсем перестал целовать меня, – грустно прошептала она, и нежный упрек сдавил виски болью.
Ратмир положил руки на бедра Мстиши и осторожно обвел ладонями вернувшуюся мягкость изгибов. Когда они приехали в Зазимье от Шуляка, она была хрупкая, как веточка лиственницы, и первое время он боялся даже смотреть на жену, не то что прикасаться к ней.
Он зажмурился, словно это могло прогнать навязчивые мысли, и подался вперед, находя ее холодные губы. Мстиша жадно ответила на поцелуй.
– Это из-за волос? Я больше не кажусь тебе красивой, потому что у меня нет кос? – оторвавшись от него, на выдохе спросила она.
– Нет! – простонал Ратмир и уткнулся лбом в ее лоб, перебирая пальцами растрепавшиеся пряди. – Нет, нет, нет! Краше тебя нет на свете.
– Тогда докажи мне, – попросила она, целуя его скулу там, где прятался застарелый шрам, – докажи…
На миг он застыл, как перед прыжком в черную студеную прорубь. Ратмир снова зажмурился, изо всех сил стараясь не замечать тонкого, но неотступного запаха мертвой плоти, и его руки нашли завязки Мстишиной сорочки. Невесомый шелк легко соскользнул с ее оголившихся плеч, и он почувствовал, как по бархатистой коже жены пробежал трепет желания. Его пальцы тоже задрожали. От озноба.
Когда все закончилось и Мстиша выгнулась и закричала – коротко, страшно, по-птичьи, – Ратмир, мокрый и трясущийся, точно в лихорадке, откатился в сторону. Накрыв разгоряченное тело Мстиславы меховым одеялом и дождавшись, пока ее сморит сон, он выскользнул прочь. Нутро грозилось вывернуться наизнанку, Ратмир задыхался. Нужно было скорее смыть с себя ложь и предательство. Смыть грязь. Смыть
Волк ушел, но в отместку забрал с собой все, что было дорого Ратмиру.
Он забрал его любовь к Мстише.
Опорожнив желудок, Ратмир почувствовал себя немного лучше, но по-прежнему не мог даже подумать о том, чтобы вернуться домой. И уж точно не в таком виде. Что ж, было место, где его примут любым.
До дома Хорта Ратмир сумел бы добраться и с завязанными глазами. Стражники на воротах если и удивились, узрев княжича пешим и нетвердо стоящим на ногах, то не повели и бровью.
Усадьба уже спала, и, когда Хорт спустился в повалушу, чуть растрепанный и выглядящий непривычно уязвимо в наспех накинутой свите, Ратмир почувствовал себя виноватым. Непрошенная, его нагнала мысль об оставшейся в теплой постели друга молодой жене. Наверняка Векша встревожилась, стала задавать вопросы… Ратмир старался не злоупотреблять гостеприимством друга и, чтобы не возвращаться в их с Мстиславой покои, иногда ночевал в соколятне. Но слуги все видели, и он знал, что вскоре пойдут разговоры…
Подавив зевок, Хорт зябко запахнулся и уселся напротив, ощупывая друга беспокойным взглядом. Он ни о чем не спрашивал, но Ратмир понимал, что должен как-то объясниться.
– Прости, что потревожил в такой час. Иди к жене. Я лишь переночую и утром уйду, – не глядя на Хорта, проговорил Ратмир.
Некоторое время Хорт молча изучал его, а потом тихо спросил:
– Что с тобой, Ратша? Так больше не может продолжаться. Ты сам не свой. С тех пор, как вы вернулись… – Он замялся и, опершись локтем о стол, утомленно запустил руку в волосы. – Я думал, что, как только мы поймаем шайку, ты успокоишься, и все наладится.
– Я… Я не знаю, – покачал головой Ратмир. – Я больше не тот, кем был прежде. Все изменилось, и я не знаю, как быть. Не знаю…
Хорт нахмурился.
– Разве ты стал иным? Что-то точит тебя, это верно, но… По первости ты был таким радостным, таким счастливым. А потом…
– Полно, ступай к Векше, – негромко, но решительно хлопнул Ратмир ладонью по столу, прерывая разговор.
